Гэвин вспомнил о мягкой округлости тела, прижимавшегося к нему, о том, как убыстрялось дыхание маркизы, когда он к ней прикасался, об ее задорном упрямстве, которое так приятно будет сломить, и ответил:

— Просто я не разглядел ее в первый раз.

Дрейкер укоризненно нахмурился, а более легкомысленный Айверсли расхохотался.

— Что смешного? — поинтересовался Гэвин.

— Я просто вспомнил, что скрытность Дрейкера и Регины в конце концов привела их к алтарю. Ты об этом забыл?

Дрейкер тоже хихикнул, и Гэвин поспешил успокоить братьев:

— Мне это не грозит. Я не собираюсь жениться. Только однажды, двадцатидвухлетним юнцом, он всерьез задумался о браке, но тогда Анна Бингем надежно излечила его от подобной глупости.

— Женщины нередко заставляют мужчин менять свои намерения, — с улыбкой заметил Айверсли.

— Ни черта подобного. Ко мне это не относится. — Хихиканье и дурацкие переглядывания братьев раздражали Гэвина. — К тому же и леди Хавершем, кажется, вполне довольна своим теперешним положением.

— Она тоже может передумать, — поддразнил его Дрейкер.

— Ради Бога, Дрейкер! Ты становишься похож на свою жену, с ее постоянными разговорами о вечной любви и семейном счастье. Что бы там ни думала Регина, на свете еще остались холостяки, которые действительно не спешат влюбляться.

История с Анной стала Гэвину хорошим уроком. Он прочно усвоил, что существуют границы, которые даже любовь не может преодолеть. К тому же Гэвин предпочитал опытных женщин, и короткие необременительные связи с ними его вполне удовлетворяли. Он прекрасно знал, что если приличная женщина и согласится выйти за него замуж, то только из-за его денег, и не испытывал ни малейшей потребности в подобном лицемерном союзе.

Чем больше жен изменяли с ним своим мужьям, тем циничнее становилось его отношение к браку, единственной целью которого, по мнению Гэвина, могли быть либо деньги, либо положение в обществе. Даже счастливые семьи Дрейкера и Айверсли не убеждали его в обратном. Вышли бы Регина и Кэтрин замуж за его братьев, если бы те не обладали титулами?

Гэвин предпочел не углубляться в размышления на эту тему, потому что они неизбежно и неприятно напоминали ему о главной разнице между ним и его сводными братьями. Их матери были замужем, и мужья признали сыновей и дали незаконным отпрыскам принца свои имена. У матери Гэвина такой возможности не было, и поэтому до конца своих дней он останется Приблудным Берном.

Если, конечно, не станет бароном Берном. Эта перспектива начинала казаться Гэвину весьма заманчивой. Особенно если учитывать тот факт, что вместе с титулом он приобретет возможность отомстить Принни и сделать Кристабель своей любовницей.

— Итак, все решено, — сказал Гэвин, желая сменить тему. — Я уговариваю Стокли включить Кристабель в список гостей, а папаша вручает мне баронский титул.

— Решено, — подтвердил Дрейкер.

— Мы рады, что ты согласился, — добавил Айверсли. — Пора и тебе извлечь из нашего союза какую-нибудь пользу.

— Не беспокойся. Когда дело будет сделано, я извлеку из него большую пользу, чем вы думаете. — Заметив, как насторожился Айверсли, Гэвин торопливо добавил: — За это стоит выпить. — Он налил всем бренди, поднял бокал и торжественно произнес: — За братство королевского отродья!

Повторив традиционный тост, все выпили. Гэвин собрался наполнить бокалы по второму разу, но Дрейкер отрицательно покачал головой, а Айверсли едва пригубил и первую порцию.

— Да уж, вот что делает с людьми семейная жизнь, — пробормотал Гэвин, наливая бренди в свой бокал. — За нашего благородного папашу, — провозгласил он очередной тост. — Чтоб ему вечно гореть в аду.

Что за безумное соглашение! Сидя за обеденным столом лорда Дрейкера, Кристабель беспокойно огладывалась по сторонам и размышляла о том, не совершила ли она огромную ошибку. Изображать любовницу мистера Берна? На приеме, в окружении таких же утонченных леди и джентльменов, как эти? Она, наверное, помешалась, когда предлагала подобное.

Надо признаться, ей еще повезло. Он ведь мог потребовать, чтобы она на самом деле стала его любовницей. И что бы она стала делать тогда?

Кристабель подавила нервный смешок. Разве сумела бы она угодить мужчине с такой скандальной репутацией? Да если бы она знала, как это делается, ее любимый Филипп никогда бы не завел себе любовницу.

Уже привычная боль снова возникла где-то внизу живота, поднялась к сердцу и сжала его, как тисками. Усилием воли Кристабель заставила себя не обращать на нее внимания. Разве сейчас это имеет какое-нибудь значение? По сравнению с тем вторым предательством интрижка на стороне — сущая ерунда. Почему же она никак не может перестать думать об этом? Да потому, что этот мистер Берн с его намеками растревожил все… Все то, что должно было быть похоронено вместе с ее мужем.