— Бабушка, милая, отстань от меня, — взмолилась Эсме. — Что сделано, то сделано. Через несколько часов я уеду. Неужели надо ссориться и проститься в злобе? И даже перед отъездом я не могу получить передышку среди людей, которых люблю?

Кериба внимательно посмотрела на внучку и смягчилась:

— Ах, и правда, расставаться в злости — к неудаче. — Она огляделась. — Смех и песни — дело хорошее, но для ушей старухи тяжелое. Солнце палит, ни ветерка. И к тому же я голодна. Давай перекусим, а потом я провожу тебя на причал. Сколько лет я не ходила по берегу Саранды! Пойдем вместе, и море успокоит наши души, а?

Люди рассеялись по Саранде, а Вариан остался на холме, возвышавшемся над городом. Он провел нескончаемый час в ожидании, расхаживая взад-вперед, и наконец Аджими вернулся с докладом.

Как оказалось, в Саранде идет буйное веселье. Сын одного из самых богатых горожан дал себя охомутать, и весь город празднует по этому случаю. Улицы возле дома жениха забиты людьми. Пробраться сквозь пьяную толпу можно только пешком. Короче, лорд Иденмонт не может рассчитывать остаться незамеченным, а слух о его присутствии быстро распространится по толпе.

— Как я понимаю, Аджими считает это проблемой, — сказал Вариан Петро.

Драгоман нахмурился:

— А чего еще можно было ожидать? Где она, там всегда проблемы. Аджими говорит, невеста — подруга маленькой ведьмы. Они не станут нам помогать. Нас всех убьют.

— Глупости, — возразил Персиваль. — На свадьбах всегда действует «беса»: они не убьют даже злейшего врага. Мустафа говорил…

— Меня не интересует, что говорил Мустафа, — оборвал его Вариан. — Весь город пьян. От толпы пьяниц можно ожидать чего угодно. Ты останешься здесь с Петро и проследишь, чтобы он держался подальше от бутылки с ракией. У меня и так хватает проблем, чтобы тревожиться еще и о тебе.

— Но, сэр, я обещаю…

— Персиваль, ты остаешься здесь.

— Но вам понадобится Петро, чтобы…

— Найдется кто-нибудь, кто знает греческий или итальянский. В конце концов, священник знает латынь. Я справлюсь.

— Сэр, они не паписты. Они…

— Проклятие. Ты не можешь придержать язык и сделать так, как тебе велено? Предупреждаю, Персиваль, если только вздумаешь сдвинуться с этого места, я устрою тебе порку, которую давно следовало задать.

Персиваль торопливо сел на камень.

— Да, сэр, — смиренно сказал он.

Вариан кинул на Петро предупреждающий взгляд, быстро вскочил на лошадь и следом за Аджими поехал вниз с холма.

Доника сжала руку Эсме:

— Ну почему так скоро? Ты обещала спеть мне цыганскую песню.

Эсме посмотрела на Керибу.

— Ну ладно, беды не будет, — сказала старуха. — Спой невесте, принесешь ей удачу. Сначала пожелание невесты, потом уж каприз старой женщины.

Эсме слегка улыбнулась. Обед кардинально улучшил настроение Керибы. Покончив с едой, она похлопала Эсме по руке.

— Наконец-то похолодало. И ветерок подул.

Эсме ветерка не ощущала. Солнце медленно тонуло в море, но в саду было по-прежнему душно. Она не была уверена, что это из-за ее тяжелого наряда. Возможно, ее душили чувства — она задыхалась от счастья Доники. Это было дурно, эгоистично, и Эсме себя выбранила.

Она пожала руку Донике и сказала:

— Я спою тебе свою самую лучшую любовную песню. Мелодия жалобная, но конец счастливый.

Она опустилась на булыжник у ног невесты, красиво разложила свои юбки, приняла от другой девушки кифару и стала петь.

Песня действительно оказалась печальная — рассказ о крестьянской девушке, которую соблазнил и бросил сын богача. Ко второму куплету она увидела слезы на глазах у нескольких женщин. Даже Доника заплакала, но она улыбалась, и казалось, что это слезы радости.

Только к третьему куплету — где девушка собирает мак на том месте, где любовник впервые обнял ее, — Эсме почувствовала: что-то не так. Ее аудитория была поглощена представлением; несколько женщин открыто плакали — что бы ни случилось, они бы не заметили, захваченные печальной песней.

Эсме стрельнула глазами в Керибу. Внимание старухи было приковано не к внучке, а к тому, что происходило в доме; сощуренные глазки блестели.

И тут Эсме поняла, в чем дело. Мужские голоса в доме затихли — не было слышно ни криков, ни шумных песен, только жужжание разговора. Она похолодела. Оглянулась. Никого. Только присмиревший дом.

По спине пробежал холодок. На следующей строчке песни она запнулась, потом и вовсе замолчала. Ее охватила паника. Она вскочила, уронив инструмент, безразличная ко всему, кроме необходимости бежать. Она смутно видела, что вокруг нее движутся женщины, слышала выкрики и вопросы, полные тревоги, но ей ни до кого не было дела. Она уже бежала по дорожке, всем существом стремясь к калитке.