Тогда хотя бы несколько проницательных мужчин разглядят в ней то, что увидел он. В этом Вариан не сомневался. Хоть она не похожа на известных им женщин и обладает, в сущности, всеми качествами, которые осуждаются в представительницах слабого пола, стоит мужчинам взглянуть в ее страстные зеленые глаза, и они забудут все, что думали о женщинах раньше.

Она не смотрела на него, щеки ее пылали.

— Понятно. Насмехаетесь. Я вроде придворного шута.

— Позволь напомнить, что шут обычно был единственным человеком, который осмеливался говорить правду королю.

— Ага, — вяло проговорила она, — но они все равно смеялись.

Перед самым закатом они остановились разбить лагерь, и впервые его светлость делал что-то полезное. Он не только помог развьючить лошадей, но и ставил палатку и собирал сучья для костра. Эсме подумала, что он больше путается под ногами, чем помогает, но мужчины этого не замечали, так они были поражены. Он, кажется, тоже изумлялся. Эсме слышала, как он хохотал после того, как Петра ему что-то перевел, — безусловно, какую-нибудь глупость.

Ей не было дозволено присоединиться к нему. Его королевское высочество указало точку возле лошадей, где ей надлежало оставаться, покуда не поставят палатку, если она не желает подвергнуться ужасному наказанию.

Можно было и не грозить. Эсме прекрасно понимала, почему ей надо держаться подальше от мужчин. Если они узнают, что она женщина, они могут случайно проговориться в чужой компании. Одно слово — женский род вместо мужского — может вызвать подозрение, а никогда не знаешь, где встретишь шпионов Исмала.

И все-таки Эсме не могла спокойно ждать. Она вообще не выносила ожидания и сейчас чувствовала такое беспокойство, что хоть криком кричи. А все его светлость виноват. Из-за него она ожесточилась и беспричинно разозлилась, а когда она в гневе, то ведет себя в полном соответствии с тем, что он о ней думает, — как нецивилизованная дикарка.

Сколько раз она его оскорбляла? Не меньше сотни. Но он и сам виноват: провоцирует ее, обращается как с неразумным дитем, а когда она проявляет признаки интеллекта, он от удивления чуть не падает с лошади.

Смягчающие обстоятельства. Можно подумать, заумное, трудное слово. Да оно есть в двадцати языках! И правильно, что она сказала по-английски, — он-то не мог подобрать слова на своем проклятом языке!

А еще он сказал, что она бесчувственная. Она, которая убита тем, что отец погиб. Которая тревожится за младшего двоюродного брата, что бы она там ни говорила. Она что, должна целыми днями плакать? Или его светлость желал бы выслушивать хвастливые планы мести и узнать, какую именно смерть она изберет для негодяя? Или, может, она должна жалобно стонать, что осталась одна в родной стране и те немногие люди, которые ее любят, хотят отослать ее к чужестранцам, в семью, которая ее презирает?

Будь она слабовольной, у нее нашлось бы много чувств, чтобы выставлять напоказ. Может, и ей следует сказать ему, что он только все портит?

С расчищенной для лагеря площадки донесся его тягучий, низкий голос, потом взрыв хохота. Эсме наподдала ногой камень. Вот он, — как обычно, всех очаровал. А вот она — в расстройстве и смятении, потому что всем существом отзывается на звук его голоса и ничего не может с этим поделать.

Она послала в заросли еще один камень и пожалела, что некому нанести удар посильнее. Хорошо бы в этот момент у нее в руках оказалась голова Исмала! Она свернула бы ему шею, как цыпленку! Он виноват во всем, включая этого дьявола-англичанина.

— Хочешь вымостить мне дорогу? Вы очень заботливы. мадам.

Эсме быстро обернулась; она не слышала, как он подошел.

— Скучно, — сказала она, глядя в землю. — Лучше бить по камням, чем по живым мишеням.

— Неужели ты хочешь так свирепо наподдать мне? Что я тебе сделал?

— Заставили стоять тут в одиночестве, а сами веселились в обществе других. Я ждала и слушала, как вы смеетесь, а мне никто не рассказывал ничего забавного.

— Конечно. Это не для невинных ушей юной леди. К тому же ты не поймешь. По крайней мере я надеюсь.

Она подняла голову.

— Они рассказывали неприличные истории, и вы не хотели, чтобы я это слышала?

— Истории здесь ни при чем. Ты знаешь, почему должна держаться подальше от мужчин, Эсме, так что не смотри на меня таким убийственным взглядом.

— Могли бы дать мне какую-то работу, — проворчала она. — Ждать без дела, без общества — что может быть утомительнее?

Порочный рот изогнулся в ленивой, соблазняющей улыбке.

— Прости. Я понятия не имел, что ты жаждешь «моего общества. Лишать тебя этого было жестоко.