Над тротуаром вздымалась элегантно изогнутая витрина. Внутри стояли миниатюрные манекены в нарядных платьях по последней моде. Его внимание привлекла дама в прогулочном платье: белая муслиновая юбка по низу украшена четырьмя рядами оборок, сверху — распахнутая узорчатая накидка. Зеленый лиф плотно облегает талию, зеленые туфли и головной убор в перьях довершают ансамбль. Зеленый цвет был очень похож на цвет глаз Эсме.

Разглядывая другие фигурки, Вариан представлял себе Эсме в роскошном бальном платье, как она будет кружиться в вальсе в его объятиях. Или он воображал элегантную открытую карету с зеленым бархатом, в ней сидит его жена и улыбается ему, а карета катит по Елисейским полям. Париж! Они могут уехать и жить, как короли, на его наследство. Возможно, несколько лет.

Не успел он закрыть глаза, чтобы насладиться пьянящей картиной, как она рассыпалась на цифры: двенадцать тысяч в год, тысяча в месяц. Столько он может в считанные минуты проиграть в «красное-черное». Но нет. Он удвоит свою нечаянную удачу, утроит! Мысленным взглядом он видел кучи долговых расписок и маленькую стопку монет на зеленом сукне. А тем временем в мозгу крутилась мертвящая присказка о том кому везет в карты…

— Но я должен что-то иметь, — пробормотал он, открывая глаза.

«…дети. Если Бог будет милостив…»

Двенадцать тысяч фунтов сегодня. А завтра?

Вариан снова посмотрел на крошечную даму в зеленом, и его лицо смягчилось.

Он прошел в магазин и попросил у модистки карандаш и бумагу. Остальное доделало чувственное, праздное выражение лица.

Вариану достаточно было улыбнуться — что он и сделал несколько смущенно, — и мадам подожгла бы свою лавку, если бы он ее попросил. Она без слов принесла материалы, которые он заказал, и, пока он писал, стояла рядом, неосознанно прижимая пальцы к горлу, и смотрела на него в состоянии бредового исступления.

Вариан сложил листок и положил на прилавок монету.

— Я вам очень обязан, — сказал он. — Видите ли, это не может ждать.

— Да, милорд. Конечно, милорд, — бездыханно произнесла она. Она готова была сама отнести его письмо — хоть в Китай, если он пожелает, и только остатки достоинства заставили ее послать с поручением помощницу.

Через пятнадцать минут записка была доставлена мистеру Уиллоуби.

«Заплатите им», — гласил резкий росчерк черными чернилами. Внизу — размашистая подпись: «Э».

Леди Брентмор развернула проспект «Склад Акермана», который Эсме только что захлопнула.

— Если не хочешь сама выбирать платья, я сделаю это за тебя, — сказала она.

— Я не хочу платья, — проворчала Эсме. — Мне надо мое приданое.

— Господи, ты упряма, как твой папаша, но не имеешь и половины его мозгов. Во имя всего святого, как он мог произвести на свет такую простофилю?!

Леди Брентмор вскочила с дивана и свирепо заходила по комнате. Потом снова подплыла к внучке:

— В сотый раз повторяю: у тебя нет приданого. Пока я не скажу, что оно есть.

— Тогда я напишу в «Таймс», — заявила Эсме. — Расскажу всему миру, что вы сделали.

— В «Таймс»? «Таймс»? — пронзительно закричала вдова.

— Да, и во все другие газеты. А еще в воскресенье я встану в церкви и расскажу, как мужу пришлось оставить меня, потому что моя семья не выполняет условия брачного контракта.

Леди Брентмор открыла рот, закрыла и села на диван, глядя в упор на Эсме.

Эсме сидела прямо, словно аршин проглотила, сложив руки на коленях и упрямо сжав рот.

Наступило долгое молчание.

Потом вдова разразилась смехом:

— Чума тебя побери! Встанешь перед прихожанами? Напишешь в «Таймс»? А что, неплохо. Это тебе Персиваль помог придумать?

— Он предложил газеты, но заявление в церкви — моя идея, — неохотно признала Эсме.

— Вчера мне показалось, что ты отнеслась к этому спокойно. Черт, какая же ты тупоголовая! Я тебе объяснила, что толку не будет. Иденмонт не прибежит назад, чтобы забрать тебя. Ты не можешь купить его общество, дитя. Он просто все потратит на игру, пьянку и девок.

Слова бабушки больно задели Эсме, но она упрямо ответила:

— Вариан сам решит, как их потратить. Если он не желает возвращаться ко мне, я не могу его заставить. Я не просила его жить со мной и не буду просить. Я ничего не принесла ему при женитьбе. Теперь у меня наконец есть приданое, и я могу высоко держать голову. Мое достоинство требует, чтобы ему было уплачено.

— Проклятие! Черт возьми, ты говоришь, как мужчина! — взорвалась леди Брентмор. — Ну хорошо, моя достойная леди, если хочешь всеми управлять и думаешь, что знаешь лучше старших, — она двинулась к двери, — пошли в бухгалтерию! Я покажу тебе, какой ящик Пандоры ты собираешься открыть.