Капитан и сам боялся признаться себе в этом странном, ненужном, как ему казалось, чувстве. Ведь никакого романа, согласно всем правилам здравого смысла и логики, между десантником и иностранной дипломаткой быть не могло. Они были людьми разных сфер. Капитан Верещагин выполнял тяжелую и порой грязную работу, каковой на самом деле является война. Госпожа Майпур занималась высокой дипломатией, о которой у капитана было довольно смутное представление. Но эта женщина с антрацитовыми волосами, волнами спускающимися вниз, со словно светящейся изнутри оливковой кожей и безупречной фигурой заставляла сердце капитана Верещагина учащенно биться. Такое сердцебиение он испытывал только перед атакой.

Встав напротив капитана, индуска спросила:

– Вы уходите?

Верещагин шутливо взял под козырек:

– Задание выполнено. Мне пора возвращаться в расположении части.

– Жалко, – с плохо скрываемой грустью произнесла руководительница миссии. – Я имела надежду побыть с вами еще.

Она неправильно выстраивала предложения, и в этом было особое очарование. У капитана от волнения пересохло в горле. Он делано закашлялся и отвернулся, чтобы скрыть волнение. В душе Верещагин корил себя на чем свет стоит и за это волнение, и за учащенное сердцебиение, и за то, что ему нестерпимо хочется прижать стоявшую рядом женщину к себе, покрыть ее лицо поцелуями и ощутить жар ее тела.

Ладонь женщины с тонким запястьем, перевитым серебряным браслетом, легла на широкое плечо командира десантников:

– Вам нельзя со мной встречаться?

Повернувшись, Верещагин засмеялся:

– Почему нельзя? Сейчас не тридцать седьмой год. Сталин давно умер. За связь с иностранцами не наказывают. И потом, вы ведь не будете расспрашивать меня о военных секретах.

Собеседница невольным движением ладони провела по щеке капитана:

– Нет. Я не собирать военные тайны. Я дипломат, а не разведчик. Это ваша война. Я не любить войны. Мой отец был убит на пакистанской границе. Много, много лет назад. Мне жаль, когда война убивает людей и… – Тут она запнулась, подыскивая необходимое слово. Не найдя нужного среди своего словарного запаса русских слов, она сказала на английском —…И, first, [5] она убивает самых лучших мужчин.

Верещагин шутливо перекрестился:

– Чур меня. Хотя, может быть, я не самый лучший мужчина, если смерть обходит стороной. Но вы знаете, госпожа Майпур, такое невнимание меня лично устраивает. Я не тороплюсь встретиться с костлявой старухой. Хотя у вас смерть, по-моему, изображают по-другому.

– Она везде одинаково отвратительна.

Это сложное предложение восточная красавица произнесла без запинки. Затем она порывисто протянула ладонь, пальцы которой держали прямоугольник визитной карточки с золотым обрезом. На визитке была надпись, сделанная яркой мастикой роликовой ручки. Надпись невозможно было не заметить.

Верещагин быстро прочитал ее.

«Черт, да это же самая настоящая любовная записка. Госпожа Майпур сегодня вечером приглашает меня на свидание… Ну, капитан, не выпускай удачу из рук». – Ошеломленно встряхнув головой, он мгновенно оценил смысл и возможные последствия прочитанного. Сердце у капитана сладко заныло.

– Я приду, – тихо произнес он.

– I’ll wait for you… [6]

Появившийся на пороге здания сотрудник миссии требовательно заверещал, приглашая госпожу Майпур срочно присоединиться к остальным. Перед банкетом следовало провести небольшую пресс-конференцию и обменяться официальными любезностями с представителями местной администрации. А уж после всех этих ритуальных процедур окунуться с головой в кавказское гостеприимство и отведать аппетитных блюд национальной кухни.

Госпоже Майпур пришлось подчиниться нетерпеливому коллеге. Улыбнувшись на прощание, она с нежностью взяла в свои ладони руку капитана, легонько сжала ее, после чего направилась ко входу. Верещагин проводил женщину глазами, мысленно придумывая план, как задержаться в городе. Он должен был встретиться с этой необычной женщиной, от взгляда которой так сладко ныло сердце.

В раздумьях Верещагин прошел через КПП. Дежурный милиционер, похожий на проснувшуюся после зимней спячки муху, лишь вяло окинул десантника скучающим взглядом.

В этом административном здании размещались второстепенные правительственные учреждения, к которым боевики вряд ли бы проявили интерес. В Грозном были объекты и поважнее. Но Верещагина все равно неприятно поразила ленивая беспечность охраны. Подойдя к бэтээрам, которые на территорию объекта не заезжали, он услышал обрывки разговора своих солдат.

Прислонившийся к броне рядовой Кацуба, водитель одной из машин, взахлеб делился впечатлениями, полученными от общения с иностранцами:

– …хорошо, что среди них американоидов не было. Наглые они больно. Не люблю америкосов.

Его собеседник, кряжистый сибиряк Серега Мамонтов, прозванный сослуживцами за невозмутимый нрав, спокойствие и надежность, конечно же, Мамонтом, сидел на корточках и был настроен менее агрессивно по отношению к представителям заморской державы.

– Ну что ты морозишь, Кацуба! Ты в своем Мухосранске хоть одного живого америкоса видел?

– Нет, – не смея обманывать командира отделения, признался водила.

– Вот видишь. Только мульты американские смотрел, и ботву разную, которую по новостям передают, хавал. А туда же… Наворачиваешь подлянку не по делу. Америкосы наглежом занимаются, потому что у них армия хорошая. Любят они свою армию. И живут как люди. А я к себе домой вернусь, медали в коробочку спрячу и пойду сибирское мясо заготавливать.