Некуда спешить. Выходной. Срок увольнения далеко не истек.

Даже, верно, нет еще шлюпки у пирса. Но он уже отдохнул хорошо. Погулял, выкупался, полежал на пляже.

Разумеется, мог бы куда лучше провести выходной. Так, как все чаще мечтается с некоторых пор… С тех пор, как состоялось это мимолетное сперва, а потом все больше забирающее за душу знакомство… Да, когда впервые увидел ее на палубе дока, мог ли он ожидать, что образ этой девушки так властно захватит мысли и чувства?

Мичман Агеев невольно взглянул на часы… Если сейчас возвратиться на док, можно успеть зайти в библиотеку, переменить книгу… Он и раньше любил чтение, но теперь посещения библиотеки приобрели для него особую прелесть… Нет, к тому времени как подойдет шлюпка и он доберется домой — библиотека уже будет закрыта…. Стало быть, и некуда торопиться…

Скоро станет прохладней… Промчался из порта грузовик, везущий новую партию моряков, уволенных в город… Проехал пыльный загородный автобус, переполненный рабочим людом — строителями гигантской электростанции нового прибрежного города Электрогорска, спешащими после работы домой…

Мичман пил холодный квас и хотел полностью получить удовольствие. «Торопитесь медленно» — его любимая поговорка была известна всем имевшим с ним дело.

Он вскинул руку к козырьку, приветствуя проходившего офицера. Прошел матросский комендантский патруль, четко печатая шаг, поблескивая вороненой сталью закинутых за плечи винтовок. Белокурая девушка выбежала из зеленой калитки, взяв под руку высокого моряка, что-то весело говорила. Местный житель, видимо рыбак, сутулый, в выцветшем комбинезоне, вошел в калитку другого дома, стал подниматься на высокое крыльцо.

Мичман повернулся лицом к массивной бочке, темневшей в глубине киоска.

То и дело рядом останавливались любители холодного кваса, звенели мелочью, поспешно осушив кружку, двигались дальше. Киоск был на полдороге от порта к городу — «заправочная станция», как называли его матросы. Сергей Никитич не опешил никуда, благодушно прихлебывал из кружки.

Конечно, было бы приятнее не стоять на ногах, а присесть за столик, заказать пивка и закуску — ну, скажем, моченый горох, воблу или сухарики, посыпанные крупной, прозрачной солью. Но хорошо освежиться и стоя. Хорошо уже и то, что оперативно развернулись с квасом, сумели организовать доставку его в этот, не так давно отбитый у гитлеровцев порт. Требовать от военторга большего — значило бы зря растравлять душу.

С ребристой каменной башни лютеранской церкви на главной площади города начали мерно, с перезвоном, бить старинные часы. Боцман считал удары. Пожалуй, можно уже вернуться в порт. Вдруг стало скучно стоять так без дела в плывущей кругом жаре. Если б не выходной — зашел бы в шкиперский отдел поговорить о доставке нового манильского троса вместо партии, забракованной вчера.

Нужно им объяснить, что трос требуется первоклассный, не такой, какой пришлось отправить обратно из-за легкого запаха гари, шедшего от шершавых волокон, потрескивавших на изгибах… Если растительный трос трещит, пахнет гарью, — значит, долго лежал на складе. Пусть дадут гладкий, приятный по запаху, без вихров на поверхности…

Он слегка усмехнулся собственным мыслям. Отвлечься хочешь, Сергей Агеев? Не о тросе сейчас волнуешься ты, совсем не о тросе…

— Кружечку кваску! — услышал он за спиной чей-то очень знакомый голос.

Агеев не обернулся, только слегка отстранился от прилавка. Тот, у кого ходит в знакомых чуть ли не весь флот, не может оборачиваться ежесекундно… Сзади зашелестели бумажки, монеты звякнули о мокрый прилавок, киоскерша в белом халате подставила кружку под пенную струю…

— Товарищ боцман! — прозвучал сзади тот же очень знакомый, но теперь удивленно-восторженный голос. — Вот уж встреча так встреча!

Мичман обернулся и уже в следующий момент крепко сжимал протянутую ему руку.

— Фролов, друг… — только и сказал мичман Агеев. Перед ним, одетый в серый фланелевый штатский костюм, в желтые щегольские ботинки, стоял старый фронтовой друг — Дима Фролов.

Поля мягкой фетровой шляпы прикрывали смелые смеющиеся глаза, широкий воротничок снежно-белой апашки охватывал смуглую шею.

— Сергей Никитич! — повторил Фролов.

Не выпуская руки Агеева, придвинул к киоскерше свою разом опорожненную кружку, поставил рядом опустевшую кружку боцмана.

— Еще по кружечке…

Значит, довелось-таки встретиться в мирное время! Помните, товарищ боцман, как мечтали об этом времени там — на Муста-Тунтури, в вашем кубрике, на Чайкиной Клюве.

Еще бы не помнить! — так же весело отозвался Агеев.

Эх, жалко, водочки нет! По такому случаю чокнуться бы горючим. Квасом, говорят, только дураки чокаются.

Ничего, чокнемся и кваском. Другой поговорки не слышал: у кого дурость есть, тому водка желанная весть?

— А вот квас — питье для нас. Так, что ли? — улыбался Фролов.

Они допили кружки, медленно двинулись по широкой асфальтированной дороге в сторону наклоненных решетчатых кранов и пересекающихся реев, чуть видных за оградой далекого порта.

— Стало быть, демобилизовался, друг? В бессрочном отпуску? Ишь, каким франтом вырядился, — благодушно взглянул Агеев на шагающего рядом Фролова.

— Демобилизовался, Сергей Никитич. А вы, вижу, уже мичманом стали. Поздравляю… Может быть, и боцманом зря вас зову?

— Нет, я по-прежнему боцман…

— Сверхсрочник, значит! И знаменитая ваша трубочка с вами. Помните, грозились в те годы: как отвоюемся — сразу куда-нибудь в рыболовецкий колхоз или на траловый флот, трещечку ловить. Вы ведь до рыболовства большой охотник.