— Провалившаяся, — добавил Пэл.

Сетра посмотрела на Ее Величество и сказала, — Орб?

— Вот он, как вы видите, совершенно безжизненный. И я не знаю почему.

— О, — сказала Сетра, — я очень хорошо знаю почему, и именно поэтому я здесь.

Зарика кивнула и протянула его вперед, как если бы ожидала, что Чародейка возьмет его и сделает с ним что-нибудь магическое. Но Сетра только покачала головой, сказав, — Ваше Величество, мне нужен не Орб, а, скорее, информация.

— Все, что я знаю, в вашем распоряжении. Но скажите мне, почему он стал таким?

— Наши враги сумели вызвать в наш мир Дженойна, и как раз сейчас он атакует Орб.

— Боги! — крикнула Зарика. — Неужели это правда?

— Клянусь вам.

Зарика стиснула зубы, ее глаза сузулись. — Как они могли сделать такое!

Кааврен, иронически, что-то негромко пробормотал о честности на войне, но, настолько тихо, что до нас это не дошло, и, более того, даже Зарика не услышала его слов или не обратила на них внимание. В это мгновение появилась Некромантка и встала рядом с Сетрой.

— Где Дженойн? — спросила Императрица.

— Это именно то, что я хотела узнать от вас, — сказала Сетра.

— Кстати, — сказала Некромантка.

— Ну?

— Даже если мы узнаем, как мы попадем туда?

— Там видно будет, — сказала Сетра. касаясь рукоятки кинжала, висевшего у ней на боку. Потом она повернулась к Зарике и сказала, — Ваше Величество, скажите мне настолько точно, насколько вы в состоянии и как можно более кратко (так как, как вы понимаете, мы очень торопимся), где находится то место, в котором вы очутились, выйдя из Залов Суда?

— Подойдем к карте, — сказала Императрица.

Как только они подошли, Сетра сказала, обращаясь к Некромантке, — А вот теперь, когда мы нашли место, вы сможете создать некромантические ворота туда, не так ли?

— Пока в этом мире находится бог, я совершенно беспомощна, — достаточно беззаботным тоном ответила Некромантка.

— Вот это, — заметила Сетра Лавоуд, — крайне неудачно.

Когда мы в последний раз видели Маролана, он медленно шел по пустынной улице к идолу Три'нагора. На земле лежали тела тех, кого он убил, и еще можно было видеть, как разбегаются другие Восточники из той же банды, подстегиваемые ужасом, которое излучало из себя оружие, которое Маролан держал в руках.

Он не колебался ни секунды. Мысль о том, что можно преследовать тех, кто пытается убежать от него, даже не появилась в его сознании. Вместо этого, он прямо подошел к священному символу божества, стоявшему на почетном месте в центре деревни, и плюнул на него. Затем, убрав меч в ножны и расстегнув штаны, он сделал символическое действие, которое было так же старо, как и сама Восточная культура, и благодаря которому ни бог ни человек не смог бы усомниться в тех чувствах, которые он питал к Три'нагору. Хотя мы обязаны попросить у читателя прощения за то, что включили в наш рассказ такую грубую подробность, мы настаиваем не только на том, что Маролан совершил тот самый акт, на который мы намекнули, но, как мы уже имели честь сказать, и на том, что это был некоторый вид осквернения, которое грубый Восточник обычно разрешает себе, когда собирается оскорбить бога.

Но, констатировав то, что это произошло, мы поторопимся перейти к другим событиям, так как не желаем оскорбить чувствительность читателя и задержаться на этом предмете даже на мгновение дольше, чем требует наш долг историка.

Ответ последовал настолько быстро, что Маролану едва не пришлось сражаться с незастегнутыми штанами. В воздухе возникло мерцание, очень похожее на то, которое можно видеть в жаркий летний день, и едва Маролан застегнулся и опять вытащил меч, как рядом с идолом появился Три'нагор.

Внешне этот один из Лордов Суда, чье имя дошло до нас как Тристанграскалатикрунагор, был настолько ужасен, что должен был устрашить тысячу Мароланов. Высотой он был не меньше тринадцати футов, а в ширину немногим меньше. В отличии от того, как его рисуют в некоторых иллюстрированных рассказах об ужасах, у него было только две руки, две ноги и не было хвоста — и тем не менее он производил впечатление чего-то квадратного, отвратительного и могущественного (к тому же его тело покрывала толстая кожа грязно-оранжевого цвета), поэтому мы почти можем простить их вольности тем, кто иллюстрировал рассказы, о которых мы только что упомянули.

В этот момент внезапно стало темно, но не потому, что уже настал вечер, а из-за тяжелых темных облаков, закрывших небо. К тому же стало достаточно холодно, но Маролан почти не заметил всех этих перемен. Более того, налетел достаточно сильный ветер и прогремел гром, что можно приписать появлению бога, так как хорошо известно, что некоторые божества объявляют о своем присутствии резкими изменениями в погоде. Но Маролан не узнал и об этом, тоже.

Он приблизился к богу так, как должен подходить к начальнику подчиненнный, которому только что напомнили о его долге — то есть твердым шагом, с огнем в глазах и не без некоторого страха. Сам бог, должны мы добавить, был в таком состоянии духа, которое может быть описано как гнев: с божественностью связано чувство собственного достоинства, а это достоинство сильно страдает при осквернении символа этого бога — тем более одним единственным смертным. Как сам поступок, так и предполагаемое высокомерие, стоявшее за ним, не привели бога в говорливое настроение, но, скорее, наполнили его желанием схватить грубияна за пояс, или, возможно, за горло, а потом медленно сдавливать его так, чтобы у того было время пожалеть о своей наглости, прежде чем он задохнется.