“Арджуна сказал:

Благодаря Твоим словам о высочайшей тайне духа, милостиво поведанным мне, рассеялось мое заблуждение. Как Ты сказал о Себе, Господь Кришна, так это и есть. И все же я хочу узреть Твой Вселенский образ”.

Что может потрясти человека, сражавшегося некогда одесную царя богов?

— Иди ко мне, – хрипло позвал Кришна, облизывая губы.

Позванный для беседы, ты и ожидал беседы. Наставления, укора, совета, чего угодно, но только не курений, возбуждающих чувственность, и обнаженного Баламута, возлежащего на леопардовых шкурах. Руки и ноги его сверкали драгоценными браслетами, на груди светилась белизной гирлянда свежих цветов, так что угасал надменный блеск алмазов в многочисленных ожерельях…

Ни дать ни взять – Вишну на листе лотоса.

Мысли растаяли и улетучились утренней дымкой, огненная пасть, подавившись Песнью, канула в нети, и слова почтения замерли на устах.

Обольстителен до ломоты в костях, до истомной боли во всем теле, до помрачения ума.

Ты опустился на колени рядом с ложем – ноздри дрогнули, ощутив хмельное благоухание цветов и благовоний. Баламут, блестя повлажневшими глазами, выгнулся луком Кандарпы и заложил руки за голову. Пухлые губы флейтиста сложились манящей улыбкой, слегка приоткрылись в ожидании…

— Давай я тебе лучше махамантру спою, Кудрявый… – сказал ты. – Как там? Харе Кришна…

— Дур-рак! – Баламут резко сел.

Подумал и поправился:

— Я дурак.

— Или ты смеешься надо мной… – Ты не успел договорить: Баламут повис у тебя на шее, как пантера, загнавшая оленя, распущенные волосы благоуханной волной плеснули в лицо. Кришна лизнул тебя в губы, легонько укусил за ухо и начал прокладывать на плече дорожку из поцелуев.

Ты бережно расцепил его руки и встал.

Флейтист смотрел на тебя снизу вверх. Гибкий большеглазый красавец с кожей цвета летних сумерек. Гирлянда упала с шеи на локти, и пальцы его нервно теребили прохладные лепестки, обрывали, растирали в благоуханную кашицу…

Прежде тебе хватало одного взгляда, чтобы потерять разум.

— Что? – одними губами спросил Кришна, и по лицу скользнула тень неудовольствия, мгновенно сменившись прежней чувственно-нежной улыбкой.

— Не ты ли говорил мне о пользе воздержания?

Баламут сморщил нос и засмеялся, клоня голову набок.

— О, воздержание есть великое благо, – согласился он, потянувшись к пряжке твоего пояса. – Следует воздерживаться от потакания страстям, мой дорогой, и во всем проявлять умеренность. Во всем, кроме любви ко Мне. Так?

— Ты не бываешь неправым, Мадхава, – сказал ты, тем не менее мягко отводя его руки

— Раз так, мой возлюбленный друг, почему бы тебе не порадовать Меня?

— Я полон сомнений, – был ответ, ласковый, но твердый. – Язык мой немеет и робость владеет мною. Я полагаю, что Ты искушаешь меня, Неизмеримый, желая проверить мою твердость в йоге…

— Нет, все-таки это ты дурак, – сделал вывод Кришна.

— Воистину ум беспокоен, неистов, силен и упрям, о победитель демонов. Я полагаю, управлять им труднее, чем ветром…

— Или я дурак? – продолжал докапываться до истины победитель. – С ума я, что ли, сошел? Чего я добиваюсь, из кожи вон лезу? Чтобы мной попользовались? Ты издеваешься надо мной, Арджуна?

— Разве посмел бы я? Я не решаюсь к тебе прикоснуться. Считая Тебя другом, я, из-за неразумения и любви, обращался к Тебе дерзновенно, не зная Твоего величия, но теперь, когда мне открылась истина, я более никогда не позволю себе дерзости. Если ради шутки я был непочтителен с Тобой во время игр, отдыха на ложе, сидения, трапезы, наедине, и даже в собрании, я молю, прости мне это, Неизмеримый…

Баламут обнял колени и ткнулся в них подбородком.

— Кто ближе ко Мне, чем ты? – негромко сказал он, не глядя в твою сторону. – Нет среди людей никого дороже для Меня, чем ты, и не будет на земле более дорогого, чем ты. У меня тысячи жен, у меня миллионы бхактов, но Арджуна у меня всегда был и будет один… Кому Я еще принадлежу так, как тебе?

— О, не говори так, лотосоглазый. Ведь это Ты Владыка всего, а я лишь твой преданный слуга. Прости мне неразумение, будь терпелив ко мне, как друг к другу, как отец к сыну, как возлюбленный к возлюбленной…

— Последнее охотно, – заметил Баламут, улыбнувшись. – Разве не говорил Я, что из всех Преданных того считаю величайшим, кто с верой поклоняется Мне и погружен в Меня своей сущностью? Твоя сущность, друг мой, признаюсь, очень мне по душе. Ну же, отринь ложные сомнения и побудь со мной непочтительным еще раз…

— Я не смею.

— “Воистину, ты мой великий Преданный! Я очень рад, что твоя любовь ко мне так велика. Но вот это твое настроение почтения и благоговения невыносимо”, – цитирует Баламут сам себя, глядя в потолок. – Поцелуй меня.