— Мы знакомы с содержанием этого документа, — Дон попытался избежать публичной экзекуции приятеля.

— С этим документом надо знакомиться бесконечно, эту чертову бумажку нужно зачитать до дыр, чтобы никогда — слышишь меня, Дон? — никогда не повторить такой ошибки.

— Какой ошибки, мэм? — Стив был расстроен и напуган, но даже в таком состоянии он должен был все понимать правильно, чтобы потом не ошибиться в очередном анализе.

— Поверить, что горстка русских уголовников и мелких жуликов сможет вдруг осмелеть и консолидироваться настолько, чтобы предъявить ультиматум президенту Ельцину. Этому разъяренному несокрушимому медведю. Знаешь, Стив, когда я прочла этот «ультиматум», и даже прежде, когда мне доложили, что никакого «ультиматума» он не принял и ни с кем из них лично встречаться не пожелал. И этот жалкий документ с усмешкой — я уверена, что с усмешкой! — заслушал управляющий делами Кремля. Человек, в компетенцию которого входит ремонт крыш и уборка кремлевских площадей…

— Ну, полномочия Бородина…

— Не смей перебивать меня, Дон. Я не хуже тебя знаю возможности Бородина, но сейчас речь идет о его официальных полномочиях. Так вот, человек с такими официальными полномочиями выслушал — как вы там говорили — «наших ребят», «нашу третью силу», финансовую элиту России, тех, кого мы через пару лет видели в самых высоких кабинетах Кремля — с усмешкой, а потом просто назвал цифры. Кто и сколько. Кто и сколько должен внести в предвыборный фонд Ельцина. В этом случае — Борис Николаевич рассмотрит предложения, изложенные в документе. Потом. После победы. И они простились и молча ушли. Ожидать своей участи. И я спросила себя, да кто же они? Мы отбирали их по крупицам, люди в Москве, обученные нами на деньги наших налогоплательщиков, — исследовали и вступали в длительные контакты, проводили эксперименты и тренинги, им — как любящие матери в многодетных семьях — подкладывали в тарелки лучшие куски, чтобы они росли сильными и выносливыми. В результате — нам называли имена. И эти имена оказывались в моей папке. Потом ее стал пополнять Стив, я надеялась, что работа окажется еще более качественной. Папка росла. У нас был резерв. Мы знали, кто придет к реальной власти в России, после формального избрания президента, и потом — когда его не станет, кто-то из тех же, отобранных нами, ребят займет кабинет в Кремле. И я полагала, что все идет по плану, по твоему плану, Стив. И в нужный момент, а он не за горами, мы получим нужные соглашения. Скажи мне, Дон, в каком году должен быть объявлен рентабельным проект «Сахалин-1»?

— В 2001-м, мэм.

— Иными словами, мы должны наверняка знать, кто будет подписывать соглашение в 2001 году. И что же?

— Сделай мне одолжение, Стив, сходи в мой личный маленький кабинет. Не пугайся. Там разор, потому что вчера ночью я не спала, я читала папку, которую с чьей-то легкой руки окрестили «папкой Мадлен», а прежде называли кадровым резервом Вашингтона. Я должна признаться, хотя это не делает мне чести, я была в бешенстве. Сейчас вы поймете — почему. Там на полу разбросано очень много бумаг, Стив. Будь так любезен, собери их — это истории людей, на которых мы собирались делать ставку в России. Принеси их сюда, мы прочтем вместе. Кое-что. Этого будет достаточно. Это было странно и почти необъяснимо. Стив направлялся к двери подавленный и почти сломленный услышанным, но уверенный в своей правоте. Подавлен он был состоянием Мадлен, сломлен тем, что госсекретарь — оказывается — никогда толком не вникала в содержание собственной папки, иными словами, на его титаническую работу просто не обращали внимания. Только — на объем папки. Одновременно он почти ликовал — последние сценарии начинали работать так, будто в Москве сидел невидимый, но дотошный режиссер. Небывало послушный, напрочь лишенный желания сделать что-нибудь по-своему. Таких, наверно, не бывает в жизни, подумал Стив, переступая порог малого кабинета Мадлен, и, потеряв равновесие, едва не растянулся, пытаясь не наступить тяжелым ботинком на тонкие листы бумаги, которыми густо был усыпан пол кабинета.

— А ты читай! — Мадлен упорствовала, сказав длинную речь, она отнюдь не забыла о тонком листе бумаги, который так и держала в руке на протяжении всей тирады. — Читай!

Она протянула листок Дону, и тот покорно, монотонно и медленно, чтобы не получить еще одно замечание, начал:

«Общество расколото. Этот раскол катастрофически нарастает с каждым днем. И трещина, разделяющая нас на красных и белых, своих и чужих, проходит через сердце России. Накаленность предвыборной борьбы побуждает противоборствующих политиков к тому, чтобы одним ударом разрубить узел проблем. Силы, стоящие за спиной политиков, ждут своего часа. Они выйдут на следующий день после победы любой из сторон. Это произойдет с роковой неизбежностью вопреки воле отдельных личностей. Ибо после июньского голосования фактически от лица меньшинства, каким бы оно ни было — красным или белым, — будет получен мандат на реализацию правил жизни, категорически отвергаемых огромной частью общества. В итоге победит не чья-то правда, а дух насилия и смуты. Взаимное отторжение политических сил столь велико, что утвердиться одна из них может только путем, ведущим к гражданской войне и распаду России. В этот ответственный час мы, предприниматели России, предлагаем интеллектуалам, военным, представителям исполнительной и законодательной власти, правоохранительных органов и средств массовой информации, всем тем, в чьих руках сегодня сосредоточена реальная власть и от кого зависит судьба России, объединить усилия для поиска политического компромисса, способного предотвратить острые конфликты, угрожающие основным интересам России, самой ее государственности. Российских политиков необходимо побудить к весьма серьезным взаимным уступкам, к стратегическим политическим договоренностям и их правовому закреплению. Иного выхода просто не существует. Понятна правда каждой из политических сил. Но ни одна из сил не имеет права навязывать насильственно свою правду всему обществу».

— Достаточно. Я, кажется, действительно выучила это наизусть. Ультиматум. Теперь это так называется в России. И что? Чего они хотят? Договориться заранее, чтобы потом не перестрелять друг друга? С кем? Как такое возможно, в принципе? Вот они — русские, Дон. Их сущность. Умение выполнять обязательства. Несколько дней назад эти же люди заверяли нас, что намерены посетить президента Ельцина и поставить перед ним ряд жестких условий. Теперь мы читаем эти строки. Мы читаем! Он наверняка не сподобился на такое.

— Есть мнение, что Ельцин обещал выполнить ряд экономических условий, в случае если его переизбрание пройдет гладко.

— Что это за условия? Кому обещал? Все это напоминает разговор двух торговок на рынке. Когда мне говорят о некой божественной справедливости, о вышей правде и конечном торжестве добра, я, Дон, всегда думаю о России. Пусть Господь простит меня или накажет, но я не вижу ни крупицы справедливости в том, когда одна страна владеет половиной мировых природных богатств. И я клянусь — пока бьется мое сердце — бороться за справедливость в том смысле, как я ее понимаю. Дон счел за благо промолчать, лишь слегка качнув головой. Будто размышляя. На самом деле он с некоторым облегчением даже подумал: удачно, что поблизости нет прессы. И вообще никого нет. Даже Стива, потому что он-то уж точно полез бы в полемику. Которая теперь уж — точно — ни к чему.

Это действительно блаженство. Причем блаженство вдвойне. Слава богу, в салоне spa, в котором я спасаюсь от старости и хандры, нашлось «окошко» в плотной записи клиентов, и нас с Лизаветой взяли в оборот. Сейчас, покрытые с ног до готовы слоем зеленых, пахнущих тиной водорослей, замотанные, как в кокон, в тонкую пластиковую пленку, укутанные снаружи пухлыми, массивными одеялами с подогревом, мы тихо плавимся, ощущая почти натурально, на физическом уровне, как вся убийственная для организма мерзость, залегающая где-то внутри нас, потому что дышим, едим и пьем совсем не то, что следовало бы, — все эти шлаки, токсины и прочая опасная грязь медленно и неохотно выползают из тела, смешиваясь с горячим варевом целебных водорослей и масел. И мне отчего-то очень хочется верить, что — сдыхает немедленно.

— Знаешь — говорит Лиза, лица которой я не вижу — только большой серебристый кокон на соседней лежанке, — все эти сказки про сварившихся и омолодившихся царей и цариц и прочие бабьиежкины термические эксперименты с кипящим молоком и раскаленными печами — видимо, имеют вполне реальную подоснову. Предки умели ухаживать за собой — не хуже нашего. Другое дело, что это им ничего не стоило — сходил в лесок, нарвал целебной травы, развел печь, вскипятил в котле. Бултых — в котел. Вот тебе и spa.