Другую половину церкви составляла широкая, светлая, неистребимая вера простых мирян, – забитых, безропотных, измученных непосильным трудом и налогами. Их вера, терпение и молитвы.

Именно к этой второй половине Церкви относился невысокого роста средних лет человек, который проснулся рано утром в маленьком чулане на первом этаже «доходного» дома, выстроенного не так давно в пригороде Массара. Открыв глаза, он с наслаждением, до хруста в суставах, вытянул своё крепкое тело (ступни и кисти рук простёрлись за края тонкого, вытертого, брошенного прямо на каменный пол тюфяка), и светло улыбнулся. Почесал короткую всклокоченную бороду. Шумно вздохнул.

Он спал одетым, так что после пробуждения ему не пришлось отыскивать в полутёмном чулане наощупь одежду и наощупь же облачаться. Сев на тюфяке он истово, со счастливым лицом, перекрестился и снова лицо его осветила улыбка: для неё в это утро были причины.

Осторожно ступая, довольный человек вышел из чуланчика и попал в крохотный – едва только дверь отворить – коридор. Из него он проник в небольшую, с одним окном комнату. Это была и спальня, и кухня, и зала. У окна стояла низкая, плоская, на двух человек кровать. На звук его тихих шагов от подушки подняла голову молодая женщина. Встретила доброй улыбкой его приветливый взгляд. Тихо спросила:

– Ты снова в чуланчике спал? Там же мыши!

– Как она? – вместо ответа спросил человек, подбираясь к кровати.

– Теперь уже лучше, лучше.

Женщина медленно подняла край одеяла. Под ним открылась льноволосая головка спящей девочки годиков двух. На бледном лобике блеснула тонкая полоска испарины.

– Сегодня всю ночь спокойно спала, – сказала женщина. – Теперь видно, что ей уже лучше.

– Я так и чувствовал. Пришёл поздно, не захотел беспокоить. Ничего, в чулане тоже можно отменно выспаться.

Он наклонился и, едва касаясь, поцеловал влажный лобик. Потянулся, поцеловал жену. Обошёл кровать, склонился к стоящей у стены широкой лавке и поцеловал спящего на ней мальчика – толстенького, розовощёкого, лет четырёх.

– Обед для тебя готов, – сказала женщина, вставая с постели и заворачиваясь в тонкий халат. – Вон стоит горшочек. Сало обжарила до корочки, а фасоль не очень разваривала, фасоль твёрдая. Всё, как ты любишь.

Он подошёл к ней, торопливо пригладил бороду, – чтобы не кололась, – и поцеловал её глаза, губы, шею.

– А на завтрак сейчас хлебцы пожарю, – сказала она, замерев в его объятии, покрываясь счастливым румянцем. – И молока, горячие хлебцы с молоком, хочешь?

Отворачиваясь, пряча наполненные счастьем глаза, она шагнула к встроенному в стену маленькому очагу.

– У лотошника, что над нами, угля уже нет, – сказала она, колдуя с огнём. – А у нас уголь есть ещё, есть!

Наложив на разгоревшиеся лучины дроблёного угля, она поставила на огонь треножник и поместила на него сковороду. Положила поддетый из глубокой плошки кусочек масла. Выпрямилась.

– Иди-ка сюда! – позвал её муж.

Она с готовностью, как подсолнушек поворачивает золотой диск свой к янтарному солнцу, повернула к мужу лицо. Подошла.

– Вот! – сказал он, доставая из кармана серебряную монету. – Это – последняя в нашу копилку!

– Последняя?! – она вскинула на него расширенные от изумленья глаза.

– Да! – сиял он улыбкой. – Последняя! Теперь мы можем купить у магистрата собственную комнатку! Ты помнишь, где магистратский ремесленный дом? В самом центре Массара!

– И мы больше не будем платить жилую аренду?

– Никогда!

– Никогда?

– Никогда!

Они стояли, обнявшись, и были не в силах отпустить друг друга из тёплых объятий, и она спрятала у него на груди пылающее лицо, и он гладил тяжёлой, в каких-то чёрных шрамиках, ладонью её склонённую голову, и солнечный свет, распростёршись из единственного окна, заливал их живой, медленно струящейся волною, и тихо дышала выздоравливающая девочка, и шумно сопел толстенький розовощёкий сынок, и противные мыши бегали где-то в тёмном опустевшем чулане, и громко трещал и звал к себе расплавившийся на чёрной сковороде кусочек жёлтого масла.

Потом, когда он сидел за небольшим круглым столом, – в том углу, что был между окном и дверями, – сидел и с хрустом жевал поджаренный хлебец, произошло ещё кое-что. (Ещё не всё раскрылось счастье этого тёплого солнечного утра.) Запустив руку в тот же карман, он достал и выложил на столешницу ещё несколько медных монет.

– И ещё деньги?! – изумилась она.

– Да. Я не говорил тебе. Мимо мчалась карета, на крыше стояли дорожные сундуки. И слетел с них большой свиток кожи. Мальчишки подняли и принесли мне – для чего им-то кожа, а я – башмачник. Чуть-чуть потратился, купил им сладких марципанов. А кожу припрятал и в ход не пускал, ждал – не объявится ли хозяин. Полгода кожа лежала. Я решил, что уже довольно, и сшил хорошие ботфорты, и ещё осталось на тубус для подзорной трубы. Вот, за тубус мне уже заплатили, а за ботфорты денежки принесут завтра, а ты знаешь, сколько стоят ботфорты?