В трибунал Вениамин вернулся к обеду, успокоенный тем, что Люпус приедет лишь к вечеру, и есть, есть ещё время, чтобы освободить оставшихся узников, – но, как только он зашёл в приёмный холл трибунала, как был вежливо арестован.

Именно так. И стиснувший зубы (вздулись шишки на челюсти) Марцел стоял в наполненном людьми холле трибунала, и бледный от решимости Гуфий, и множество фигур в чёрном, и – самое странное – в своих пёстрых мундирах стражники магистрата, среди которых мелькнуло два-три лица и из охраны епископа.

Алебарды! Любые действия Вениамина были бы незамеченными никем – все, все безмолвно опустили бы взоры перед тем, что соблаговоляет себе допустить инквизитор, но вот пропажа двадцати алебард из цейхгауза… Это уже – вне епархии Ватикана. Это – собственность и имущество города. Города, а не еретиков! В точном соответствии военному артикулу служаки-стражники немедленно сообщили об изъятии оружия бургомистру, тот – епископу, и епископ осторожно испросил у работников трибунала разъяснений. И, получив вести невероятного свойства…

Тревога вскинулась в городе, словно при появлении вблизи стен чужого осадного войска. «Родственников» разоружили, заперли их до выяснения всех обстоятельств в опустевшем подвале. Подняли и переместили в здание трибунала магистратскую стражу. Опечатали взломанную дверь в кабинет Вадара. Разослали гонцов выискивать на дорогах отпущенных Вениамином узников (напрасно! – битые, мученные еретики оказались умны и проворны) и главное – разослали всех, кто был свободен от службы магистратских работников и непричастных к ночным событиям «родственников» – на поиски виновника всего этого небывалого ужаса.

И вдруг – вот он сам, уставший, в пыли, в измятом и неопрятном инквизиторском балахоне. А похищенное у магистрата имущество, неоспоримая улика, двадцать сверкающих вогнутыми отточенными рубилами алебард стоят ровным рядком, прислоненные к стене.

– Брат Вениамин! – скорбно проговорил, выступая вперёд, разжавший зубы Марцел. – Ин консилио, мы решили, что у тебя от трудностей забот и хлопот случилось временное помутнение ума. И ты сотворил то, что было недолжно…

– Разве я не имел права? – отчаянно-дерзко спросил Вениамин, и приподнял было руку – но с резким осуждением к самому себе понял, что оставил жезл там, на лесной поляне, где закапывал люпусов короб. (Осталась, правда, при нём лежащая в кармане печать трибунала, но чем она помогла бы теперь?)

– Всё что угодно, брат, – поспешно согласился Марцел. – Кроме очевидного нарушения установленных Ватиканом узаконений.

– Каких именно?

– Ты, например, отправил в наказующее паломничество еретиков, не отдав их предварительно палачу, чтобы они получили напутственные удары плетью, коих по узаконению Ватикана должно быть не менее десяти. Поэтому до прибытия Сальвадоре Вадара или специального гонца из Рима ты лишаешься возможности покидать помещения трибунала.

– То есть я арестован?

– О нет, о нет! Ведь ты назначен папской буллой… В пределах трибунала – ты совершенно свободен. Но вот покинуть его… Видишь сам – ситуация неординарна. Стало быть, и поступить мы вынуждены неординарно.

И Вениамин с мучительной тоской и глубокой болью понял, что оставшихся узников он освободить не сумеет.

Решительно повернувшись, он зашагал во внутренние помещения трибунала, и дальше – вниз, по ступеням каменных лестниц, к старой тюрьме. Здесь, найдя пустующую камеру, он вошёл в неё и сел на узкий, из обветшавших досок топчан. Он слышал, как к дверям входа в тюремный подвал были приставлены двое стражников – о, разумеется, лишь на тот случай, если заместителю главы трибунала что-либо вдруг понадобиться…

Вечером скрипнула дверь, закачался свет факелов и к последнему убежищу скорбно замершего аббата приблизился Иероним Люпус.

– Ехидна ядовитая, – негромко, с отчётливой ненавистью проговорил он (знал, разумеется, что Вениамин прочитал его донос («Событие ужасное…»), и уже не лицемерил, уже отбросил прочь маску дорогого товарища, прибывшего когда-то на уже упомянутом ослике, – говори, ехидна, где деньги? Где жезл? Где печать? Где бумаги?

Но аббат, подняв лицо с чёрными кругами вокруг воспалённых глаз, вдруг совершил страшное: грустно и сострадательно улыбнулся, поднял руку и плавно перекрестил стоящего в дверях камеры Люпуса. Последствия это произвело непостижимые: Люпус, как будто отброшенный незримым ударом, отлетел к противоположной стене коридора, упал, и, задыхаясь, судорожно подёргивая коленями и локтями, пополз к выходу из подвала.

Больше он к аббату не приходил.

А Вениамин, уронив бессильную руку, снова скорбно опустил лицо. Он жгуче переживал не только то, что не успел освободить сидящих сейчас по соседству с ним узников, но и то, что подверг неотвратимой опасности самого себя. Ведь сейчас он – единственный человек на Земле, который владеет доверенным ему Глемом апокрифом: координатами острова, где уже пятьдесят лет ждут вестей из внешнего мира безнадёжно состарившиеся монахи. Вениамин знал, что сейчас нужно во что бы то ни стало найти путь к свободе – ибо здесь дело не только в спасении его жизни.