А у Ивана Афанасьевича на плече болталась кошёлка, в которой он обыкновенно носил всякую дребедень вроде носовых платков, расчёсок, денег и документов. И вот Стульчиковы, оба два, направляются к кассе, а у Ивана Афанасьевича на плече мотается кошёлка. Как вдруг, где-то совсем рядом с Иваном Афанасьевичем что-то такое падает и разбивается, производя шум, грохот и вообще светопреставление. Едва опомнившись, Стульчиковы соображают, что случилось. Оказывается, что за колонной стоял ломберный столик, а на нём – настольная фарфоровая лампа. Но ни столик, ни лампу Стульчиковы из своей щели не видели. Поэтому, когда они протискивались наружу, Иван Афанасьевич зацепил лампу пресловутой кошёлкой. А лампа, на радостях, хряпнулась на пол и разлетелась во все стороны.

Тут магазейщица всплеснула руками и говорит:

– Ох, тошнёхонько! Вы ж меня, мерзавцы, без ножа зарезали! Мне ж за эту лампу полгода работать без выходных.

И вот она так говорит, а сама бежит за своим начальством, чтобы последнее засвидетельствовало её непричастность к погрому.

Тогда мадам Стульчикова покачнулась на своих ногах и захотела лишиться чувств. Но её супруг, Иван Афанасьевич Стульчиков, говорит:

– Держись, Маруся! Сейчас начнётся.

И мадам Стульчикова, эта мужественная женщина, обводит магазин блуждающим взглядом и берёт себя в руки. А в это время со всех сторон к ним сбегаются «текстильные» дамы во главе с вооружённым охранником. И все они наперебой выкрикивают обидные слова в адрес четы Стульчиковых. Сбежавшись, они, наконец, окружают плотным кольцом Ивана Афанасьевича с супругой и начинают предъявлять претензию.

А надо сказать, что Иван Афанасьевич был не какой-нибудь неуч и пьяница. Напротив, это был человек в высшей степени образованный по экономической части. И даже во времена коммунистической тирании он налаживал торговые связи со странами Магриба. А жители этих самых стран есть не кто иные, как арапы. А кто такие арапы, сегодня все знают. Сегодня арапы сорвали с себя маски и обнажили свой террористический оскал. Ещё, можно сказать, вчера Иван Афанасьевич бился и объяснял этим арапам, как надо налаживать торговые связи. А сегодня арапы объявляют почём зря священную войну, компрометируя тем самым Ивана Афанасьевича. Лично мне эти арапские выходки не нравятся. Но арапам закон не писан. И вот с такими-то оглоедами мучился Иван Афанасьевич, доводя до их арапского сведения, чем и как надо торговать. Словом, Иван Афанасьевич был человек закалённый общением с арапами, и «текстильщицы» его не пугали. «Текстильщицы» в сравнении с арапами – шелуха, очистки. А потому ни один мускул не дрогнул на щеке Ивана Афанасьевича, услышавшего оскорбительные и гневные выкрики в свой адрес. Однако мадам Стульчикова, как не вполне уравновешенная особа, совершенно ослабла и обмякла после стольких событий и переживаний. Почувствовав упадок сил и приступ тошноты, она впилась в рукав супруга и обвела «текстильщиц» блуждающим взглядом. И, чтобы разрядить обстановку, она сказала:

– Что это, господа, сегодня погода какая-то вроде странная.

Одна из «текстильщиц», пожилая дама, говорит:

– Вы нам зубы своей погодой не заговаривайте. Лучше ответьте, вы раскокали лампу или не вы?

Мадам Стульчикова спрашивает:

– Какую лампу? Какую?

Пожилая говорит:

– Фарфоровую, говорит, лампу, китайского производства.

Иван Афанасьевич говорит:

– Если ту, что в проходе у вас стояла, то мы. А если, говорит, какую другую, то, извините, тогда не мы. Мы, говорит, не имеем такой странной привычки, лампы в магазинах бить.

Пожилая говорит:

– Да, да, ту самую. Только, говорит, она не в проходе стояла, а на ломберном столике возле колонны. Мы, говорит, её туда поставили, чтобы украсить интерьер нашего магазина, а вовсе, говорит, не для того, чтобы разные придурковатые покупатели об неё авоськами задевали. Так что придётся вам за неё заплатить.

Тут Иван Афанасьевич несколько в лице изменился, но виду не подал, а сказал:

– Ну, нет! Я не намерен платить за вашу дурацкую лампу, сколько бы она ни стоила. Хорош был бы я, если б за каждую разбитую лампу стал раскошеливаться. Я представляю, какое это было бы разорение для моего семейного бюджета. А сколько, кстати, эта ваша лампа стоила? Мне просто интересно узнать, сколько теперь фарфоровые лампы китайского производства стоят?

Тогда пожилая «текстильщица» говорит:

– Вообще-то, мы её продаём за шестьсот уе. Но поскольку, говорит, она свой товарный вид несколько утратила, мы сможем, я думаю, вам её уступить без нашей магазинной наценки, за пятьсот девяносто восемь уе. Это, говорит, вполне подходящая цена за такую роскошную фарфоровую лампу.

Иван Афанасьевич говорит:

– Может, цена, конечно, и подходящая, но только мне ваша лампа и даром не нужна, а тем более в таком разрозненном виде. Чего, говорит, я стану с этими черепками делать? Нет, лампа мне не нужна. Но я, говорит, могу купить у вас вон те занавески за сто уе и тем самым несколько покрыть ваши расходы.

Тут «текстильщицы» заголосили хором. Они кричали, что любой дурак может купить занавески по причине их цельности и вообще отличного качества. А вот, поди ж ты купи осколки фарфора за пятьсот девяносто восемь уе! На это способен лишь человек отважный и благородный. А если Иван Афанасьевич таковым не является, то они подадут на него в суд и заставят оплатить лампу, а заодно ещё чего-нибудь.

Тогда Иван Афанасьевич, у которого возмущение достигло своего предела, говорит:

– Я на вас сам подам в суд. За мошенничество. Мне, говорит, вся ваша подлая политика теперь совершенно ясна. Гляжу, заводят меня в какую-то нору и к лампе подталкивают. Я, говорит, всех вас выведу на чистую воду.

Тут вперед выступила нестарая ещё «текстильщица» лет двадцати пяти и сказала:

– Мы будем вполне удовлетворены, если вы заплатите половину от того, что стоила эта разбитая лампа. С остальной половиной мы уж как-нибудь разберёмся.

Иван Афанасьевич говорит:

– Ещё не лучше! Такой я дурак, чтобы скупать разбитые лампы за полцены! Мне, говорит, всё равно, будете вы удовлетворены или нет. Но поскольку я человек сострадательный, то я готов всё-таки купить у вас вон те занавески и заплатить небольшой штраф за причинённый ущерб.