На улицу Полумесяца выскочила стайка орущих газетных продавцов. По всем концам столицы они разносили первые выпуски вечерних газет. У паренька, забежавшего в кафе, я купил "Сумерки".

Крупным шрифтом на всю первую полосу сообщали о господине Леменье, "своего рода журналисте", как стыдливо утверждала газета. Не удалось выяснить мотив преступления – ограбление, месть или соперничество. Вблизи дома, где обитал "журналист", подозрительных особ замечено не было. Для меня это совсем неплохо.

Дав последние указания Ребулю, я его оставил и вернулся в агентство.

– Мы вас заждались! – воскликнул Флоримон Фару, увидев меня.

Сидя в двух шагах от Элен, с большим желтым конвертом на коленях, он покусывал от нетерпения ус. Не обращая на него внимания, я обратился к секретарше:

– Дорогая, он с тобой поздоровался?

Я подмигнул ей в знак того, что однорукий мне все рассказал.

– Конечно, мэтр, – улыбнулась она.

– Он, видимо, не очень-то щедр на приветствия.

– Не валяйте дурака, – проворчал Фару. – Здравствуйте, раз уж вам так этого хочется.

– Привет, старина. Вы меня ждали?

– Выходит так.

– Боже милостивый! Так вам нечем заняться в Островерхой башне?

– О нет, совсем напротив. Скажите-ка мне, Бурма, относительно Доливе...

– Доливе?

– Моего бывшего коллеги, о котором вы мне говорили по телефону...

– Ах да. Не будем больше о нем, старик.

Я сел и взял трубку.

– Почему?

– Да просто так. Я считал, что он один из ваших людей. Оказалось, что он не из ваших людей, Я предполагал, что вы хотели подшутить надо мной. Так что вопрос закрыт.

Я зевнул. Он чуть было не последовал моему примеру, но удержался.

– Расскажите мне снова всю вашу историю, – тихо предложил он.

Я подкатился к нему с другой стороны:

– Что-нибудь случилось?

– Выкладывайте, выкладывайте. Пришлось подчиниться.

– Хорошо, – произнес он. – В котором часу это было?

– Видите ли... Было уже темно.

– И вы были пьяны?

– Да, изрядно.

– А тот малый?

– Да, конечно. Он вздохнул:

– Может, он был и не из моей конюшни.

– Черт побери, – возмутился я тоном налогоплательщика, чьи гроши транжирят.

Он пожал плечами, порылся в конверте, который держал как святую реликвию, и извлек оттуда фотографию, которую передал мне. Это вполне мог быть сыщик, описанный мне Ребулем, разве что помоложе.

– Вот он, Доливе, – сказал Фару. Я продолжал молчать.

– Ну так что?

Я спросил:

– У вас нет более свежего снимка?

Он хмыкнул:

– Да он совсем недавний. Его сделали всего несколько часов назад.

Из своего бесценного пакета он вытащил еще две совсем новые, ярко-блестящие крупноформатные фотографии, которые все время пытались свернуться. На одной Доливе предстал по пояс. На второй было видно только его лицо. То, что в альбомах художественных репродукций называют деталью. Как произведение искусства она бы не забылась. Малый выглядел поистине устрашающе.

Поднявшаяся со стула, чтобы полюбоваться картиной, Элен слегка вскрикнула.

– Дерьмо! – выругался я.

– Да, – вкрадчиво произнес Фару. – Наверное, и он так выразился. С воспитанием у него было неважно.

Он был похож на баранье рагу, только баранье рагу горячее.

Комиссар собрал свои картинки.

– Он это или не он? – спросил Фару.

Я обменялся быстрым взглядом с Элен:

– Он. Да, точно. А вы еще хотели ему сказать пару слов! Что с ним случилось?

– Две пули из винтовки 22-го калибра.

Мои скулы сжались. Но молодец я, вывернулся. Я засмеялся. Извлек из кармана пушку и протянул Фару:

– Его убил не я. Он отмахнулся:

– Уберите свой ствол. Прежде всего, это ничего не доказывает, а потом вас никто не обвиняет... Мы нашли убийцу.

– Осторожнее на поворотах, – заметила Элен.

– Он дожидался нас у себя.

– Вот как? – произнес я.

– Леменье, шантажист. Я выложил "Сумерки":

– Но он тоже мертв!

– Можно подумать, они убили друг друга.