Шрифт:
– Конечно.
– А дозволят увезти?
– Им-то что!
– Эй, ты, мистер Собакин, – крикнул с борта матросу, замешкавшемуся с «хреном голландским», – иди жрать, сегодня досыта! Что мешкаешь, Собачьи Чары?
Латыши, а их было десять человек у Алексея, обратились с просьбой, чтобы разрешил завтра, в воскресенье, сходить в церковь...
– Пожалуйста... Напиши, Берзинь, мне рапорт и веди товарищей.
В гостинице Пушкин строго заметил Сибирцеву, что у него есть некоторые сведения, что матросы команды были пьяны.
– Как вы смели разрешить матросам получать такие деньги? Что за буржуазность овладевает вами в Гонконге? Извольте сами получать деньги на своих людей, выдавать их нижним чинам частями, под расписку. Все расписки представите мне с рапортом. Вы понимаете, какую несете ответственность? Если команда распустится, то по возвращении в Россию вам придется предстать перед военным судом!
Глава 22
НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ ПЕРЕД КООСАЕМ
Матросы мыли палубу. Солнце еще не всходило. По палубе прошел Точибан с вещевым мешком.
– Ты куда собрался? – разгибаясь во весь рост, недовольно спросил его вслед Мартыньш.
Всему, что говорил Андрей Мартыньш, латышский акцент придавал большую силу и выразительность.
Японец обернулся и посмотрел на матроса. Тот стоял с намоченными веревками, тянувшимися от швабры по луже на палубе.
– Давай-давай! Работай! – ответил Точибан на чистом русском и небрежно кивнул головой.
Матросы до сих пор в этом японце видели что-то свое, знакомое и дружественное, с чем сжились в чужой стране.
«Но как люди быстро меняются! – подумал Мартыньш. – Хотя бы вежливо ответил или поклонился...»
Точибан что-то сказал своим вахтенным у трапа. Его не задерживали. У другого конца трапа полицейский бенгалец с одутловатым красным лицом даже не взглянул.
Точибан закинул мешок за плечи и вразвалку, как заправский моряк, пошагал в город.
На вымытую палубу вышли мичман Сергей Михайлов и юнкер Урусов, дежурившие сегодня на плавучей казарме С ними старший унтер-офицер. Раздались свистки – и пленные стали строиться на утреннюю молитву.
Японец ушел с блокшива и поселился в отеле в номере с Гошкевичем. Продолжали составлять большой японо-русский словарь и в тот же день стали делать черновые наброски. Узнавали друг от друга много интересного.
Чтобы Прибылов чувствовал себя свободней и не обращал на себя внимания, Гошкевич решил его переодеть. Позвал разносчика. Купил Точибану европейский костюм и соломенную шляпу. Китаец-портной за гроши тут же на улице подогнал пиджак и брюки по фигуре Прибылова. Башмаки у него уже были, легкие, какие обычно носили в этом климате европейцы.
...Иногда Точибан отлучался в город с позволения Гошкевича и почти всегда рассказывал о своих прогулках. Нельзя отказать ему в понятливости и наблюдательности. Словно ежедневная газета, доставлял в отель офицерам все городские новости, как видны они с улицы и известны толпе. Даже Александр Сергеевич не жалел, что разрешил рядовому покидать казарму и общий стол и жить в отеле.
Иногда Точибан где-то задерживался и приходил поздней обычного. Сказал, что познакомился с местными китайскими коммерсантами и бывает у них.
У Точибана появились деньги, и он старался сам платить за свой стол. По его словам, он помогал одной китайской фирме в ведении записей и составлении писем своим каллиграфическим почерком, также делал рисунки на посылаемых частных бумагах, и к нему обращались охотно – кажется, становился популярной личностью. А рисовал он хорошо, и картинки его исполнены вкуса и тонкого изящества.
– Матросы у нас работают, с деньгами, вам не надо отставать, – сказал японцу Сибирцев, которого Осип Антонович во все посвятил.
При случае, когда кто-то из немцев или американцев заходил в отель к русским офицерам, японца рекомендовали переводчиком Прибыловым. А по городу прошел слух, и, как всегда, говорили больше, чем есть на самом деле, что среди русских есть японский профессор, и американцы спрашивали, правда ли.
Точибан сказал Гошкевичу, что не хотел бы мешать ему обдумывать свои научные труды и затруднять занятия. К чему он клонил?
– Я мог бы переехать в другую комнату...
Прибылов снял в том же отеле отдельный маленький, темный и дешевый номер, похожий на кладовку с оконцем. При этом работал с неизменным усердием, с интересом, радовался, как ребенок, записи перевода каждого нового слова, и казалось, что составление словаря становится делом его жизни.