Шрифт:
А через два месяца ее не стало.
Письмо от Кати! Читала про их московское житье-бытье, и так схватило сердце - как же я по всем нашим соскучилась!
Вот уж от нее не ожидала, что и она стала суеверной! Пишет, чтобы я не стригла волосы - плохая примета: младенцу жизнь укорачивать. Пойду завтра всем приметам назло в парикмахерскую, подстригусь и сделаю укладку. Вот вам всем! Я в приметы не верю!
Кажется, совсем недавно я в первый раз к ним в Москву приехала, сколько же лет прошло? Ого! Уже десять! Да, это было в январе или феврале 16-го. Мечтала устроиться петь, а в “Эрмитаже” - это в моем “Эрмитаже”!
– меня даже слушать не стали! Как забавно все это вспоминать сейчас, когда то, что казалось когда-то недосягаемой мечтой, вдруг стало пройденной ступенькой. А тогда, Боже, какая это была трагедия!
Бродила, несчастная, никому не нужная, по центру заснеженной зимней Москвы часами - в красивой, праздничной толпе. Кто-то рассказал, как Вертинский познакомился с Верой Холодной: на Кузнецком решил приударить за хорошенькой барышней, а та ему: “Я замужем, жена прапорщика Холодного”. Отвел ее к Ханжонкову - стала королевой кинематографа. Вот и я, как дура, все ходила и мечтала, как кто-то остановит и скажет: не хотите ли сняться или спеть?
Смотрела на барышень, а у всех прически под Веру Холодную, и всякая мечтает стать кинематографической дивой.
И как же было обидно слышать, как какая-то холеная барышня выходит из магазина и бросает приказчику: “Нет, не то, не нравится. Я, пожалуй, приду с моим женихом”.
Ходила мимо одной витрины со шляпками и не выдержала - зашла примерить. Шляпки парижские, нравятся все отчаянно, какую ни возьми, а я: “Нет, не то, не нравится. Я, пожалуй, приду с моим женихом”.
А теперь все парижские шляпки - мои. А важно - совсем другое.
Все чаще и чаще думаю: а могла бы я здесь петь? Не знаю.
Мой славный Осик водит меня в кафе-шантаны и мюзик-холлы. Мы перевидали всех кумиров Парижа - Мистангет, Шевалье, теперь Жозефина Беккер. Поют не лучше наших, но совершенно по-другому. Легко, свободно. А у нас любую песенку исполняют всерьез, как оперную арию.
Вчера ходили в “Казино де Пари” на Жозефину Беккер. Мартышка, но талантливая, как чертенок.
Еще мне очень понравилось в “Мулен Руж”. Где я была, когда Бог раздавал такие ноги?
Но как мне здесь петь? Вот и начинаешь задумываться, что такое “русская душа”. Это когда не можешь так скакать по сцене, как эта Жозефина!
Для “русской души” здесь устроены русские кабаки. Были с Иосифом в одном таком на Монмартре. Ужасное впечатление. Русские продают русское по дешевке: купите хоть за пятак! Противно смотреть, как американцы веселятся: подпевают цыганам, приплясывают. Пьяные пускаются вприсядку. И все без исключения после величания бьют посуду - им, верно, кажется, что это и есть “русская душа”. Во всем что-то унизительное.
Потом потушили свет, в темноте зажгли жженку и устроили шествие в какой-то фантастической военной форме а-ля рюс: торжественно пронесли на рапирах шашлыки.
Отвратительна уже только сама мысль, что пришлось бы петь здесь.
Господи, как я скучаю по сцене!
Вот ты родишься, горошинка, подрастешь немножко, мы вернемся домой, и ты отпустишь меня снова петь.
Написала эти строчки, и так вдруг захотелось обратно, в Москву!
Возвращались вчера на таксомоторе. Шофер - русский, из Тулы. Сказал, что в Париже три тысячи русских таксистов.
Да, больше всего в “Казино де Пари” поразил жонглер с подносом в руке, на котором сорок стаканов и сорок ложечек - каждая лежит рядом со стаканом. Ап!
– и сорок ложечек оказались в сорока стаканах! Просто - ап!
Снова была в Лувре.
То ли встала не с той ноги, то ли настроение было не “отвосторгазамирательное”. Вдруг стало скучно.
Смотрела на Афродиту и вспомнила, как меня ужаснуло, когда прочитала еще в гимназии, из какой пены она на самом деле образовалась. Подумать только: сын серпом отрезал своему отцу тот самый орган!
Бродила по залам, и вдруг стало раздражать: сколько картин на один и тот же сюжет - непорочное зачатие! Что им далась эта непорочность? И в чем, собственно, порочность? Что же в этом плохого?
Родиться от девы и духа Божия - не меньшее чудо, чем от обыкновенной женщины и обыкновенного мужчины. Горошинка - ты и есть чудо.
Наконец пришло письмо от мамы. Все то же. Жалуется на все.
В последний раз мы виделись в прошлом году, когда я выступала в Ростове. Вернее, когда бежала из Москвы - просто не могла там оставаться после всего, что тогда произошло.
Какими и мама, и отец после Москвы и Питера показались мне постаревшими, провинциальными. И они, и вообще весь Ростов. Или это меня так перепутало за эти годы, разлохматило, унесло?