Как здорово вот так просыпаться - возвращаться откуда-то в себя: надевайтесь, мои ручки, надевайтесь, мои ножки!
– и знать, что тебя уже поджидает любовь!

Алешенька! Свет мой! Как же я тебя люблю! Как же я жила без тебя? Без твоих голубых глаз! А как они умеют менять свой цвет! Как я люблю смотреть, как они то сияют лазурью, то становятся серыми, то совсем чернеют, когда расширяется зрачок.

С Женей все было так сложно - прижаться, поцеловать - а с Алешей так хорошо, так легко! Ужасно только, что не умею ему показать всей нежности, любви, преданности.

Как хорошо проснуться и знать - сегодня его увижу!

4 ноября 1915 г. Среда.

Домашние уроки Нины Николаевны: я осталась одна дома - нужно было прибрать - и вот стала представлять себе, что служу у какой-то сварливой барыни, и она ходит за мной и ворчит, что я все не так делаю - и то сделай, и там подотри! Сама с собой разговариваю.

А потом опять стала думать о нем. И вот села записать просто, что я его люблю.

5 ноября 1915 г. Четверг.

И смех и грех! По пьесе я должна упасть “как подкошенная” - и вот вечером репетирую в своей комнате, вырабатываю падение - прибежала испуганная мама: “Что случилось?”.

7 ноября 1915 г. Суббота.

Оказывается, мама Алеши - эпилептик. Мы сидели у него в комнате, когда его позвал брат. Прибежали, она лежала на полу в припадке, вытянувшись, будто ее, как тетиву, натягивали на невидимый лук. Изо рта шла пена - я вытирала платком, а Алеша держал голову. Глаза закатились, она обмочилась, потом, после припадка, лежала, как труп.

Бедный Алеша! Он так страдал!

14 ноября 1915 г. Суббота.

Сегодня произошло что-то ужасное. Мне кажется, я даже не осознала еще толком весь ужас. Но такое ощущение, что внутри, в душе, уже все им заражено.

Репетицию, как всегда, начали с упражнения - нужно было сыграть, будто персонаж только что убил свою любовницу. В соседней комнате убил, а теперь к нам вышел. Мы падали с хохоту под стол, особенно, когда убийцу играл Виктор - он изображал, что расчленил ее и съел. А потом Костров мне сказал сыграть то же самое: я только что за дверью убила любовника. И вот я вышла в коридор, и вдруг меня как парализовало. Я - убила? Любовника? Какого любовника? Как это - убить? Как это - любовник? Алексей мне - любовник? Оттуда зовут, а я все стою. И понимаю, что ничего такого никогда не сыграю. И не могу, и, главное, - не хочу. Костров недовольно: “Ну где же ты?”. Я отшутилась, крикнула им: “А я его отравила, а потом сама отравилась и лежу мертвая рядом”.

Все смеялись, а мне вдруг стало страшно.

Господи, неужели я - не актриса?

17 ноября 1915 г. Вторник.

Перечитала и ужаснулась самой себе: о какой ерунде я пишу! Сегодня Алеша сказал, что уходит на фронт. Уже все решено. Он не говорил мне до последнего - не хотел расстраивать.

Была у Нины Николаевны и никак не могла собраться. Она сразу заметила, что со мной что-то не то, и была очень недовольна.

“Каждая актриса хочет сыграть настоящую женщину, влюбленную и несчастную”. Не понимаю. Это неправда. Так не должно быть. Почему настоящая женщина должна быть влюблена и несчастна, а не влюблена и счастлива?

Она показывала мне что-то перед зеркалом - у нее в гостиной огромное трехстворчатое зеркало, в котором можно видеть себя во весь рост во всех поворотах. Я смотрела на нее и думала: какая она старая и никому не нужная. И не дай Бог дожить до этого. А она вдруг - будто прочитала мои мысли, сказала: “Была, как ты, молодая, красивая, и боялась старости - вот Бог меня наказал”. И добавила: “Лучше быть старой, чем мертвой. Но это тебе еще не понять”.

Читала монолог и вдруг разревелась - из-за Алеши. Нина Николаевна на меня закричала, хлопнула ладонью о стол: “Нельзя плакать по-настоящему! Пусть публика думает, что ты плачешь, сама же ты не должна плакать!”. Я не могла больше продолжать урок, ничего ей не стала объяснять, извинилась, что плохо себя чувствую, и ушла.

18 ноября 1915 г. Среда.

Через неделю его со мной уже не будет.

Алеша - мой жених. Я - его невеста. Сегодня мы сказали это его родителям. Его мама заплакала, она в ужасе, что Алеша уходит на фронт, а отец поцеловал меня и сказал очень хорошие, важные слова. Назвал меня своей дочерью. Стал благословлять иконой, а взял ее вверх ногами - это заметил только Тимошка и рассмеялся, и всех тоже взял смех. Так было легко, так хорошо!

Мы повенчаемся, когда я окончу эту дурацкую гимназию.

Маме и отцу я ничего не хочу говорить. Потом, не сейчас. Знаю, опять все кончится скандалом и валерьянкой. Не хочу.

Алеша провожал меня домой, и мы зашли в Александро-Невский собор. В соборе было много приезжих. Вообще город переполнен беженцами. Бегут в Ростов отовсюду - с юга спасаются от турок армяне, с юго-запада бегут галичане, с запада - поляки, украинцы, евреи - им теперь разрешили селиться вне черты оседлости, с северо-запада - прибалты.

Мы стояли со свечками в руках, и я представляла себе, как мы будем здесь венчаться. Смотрела на все и будто заключала мой собственный завет со свечками, и с васнецовскими росписями, и с мозаикой на полу, и с мраморными иконостасами и престолами, и с канадскими тополями в окошках, и с гулкостью свода, и с запахами ладана и растопленного воска - что они нас подождут, и мы обязательно придем.