и отходишь.

А на другой открытке в той же книге -

пингвин, выкладывающий камешки у ног

избранницы, этакое сватовство майора,

страдающего плоскостопием, к снежной королеве,

наполовину спеленатой в подвенечный сугроб.

Эту открытку (ч/б, 1965 г.) я бы послал себе.

То есть себя к ней. Голодно. Букинист ест

жареные каштаны, вынимая их из кулька газетного.

Мне протягивает. Нет уж, не окулист. Эти, мелкие,

карие, похожи на глаза спаниеля. У нас в Киеве -

покрупней, конские, несъедобные. К туркам зашел,

взял чудное сочетанье (даже с твоим русским -

пятым, тебя порадовало б): донор к'ебаб. Мария

сама развешивает картины; в медитативное,

как она сказала, ей нужно войти состоянье, так что

я на весь день свободен, а вернисаж завтра, то есть

даже на полтора. Помнишь, как ты помогала мне -

дважды: в Гете, на Мильхштрассе и где-то еще... Где?

И мы всё мешали друг другу крыльями - мнимыми,

и картина висела косо, покачиваясь до тех пор,

пока ангел не отходил...

Странно, хотя и не мудрено,

что говорю о тебе то в первом лице, то во втором,

то в третьем. Было б четвертое, я б говорил и в пятом,

и в минус восьмом. Даже в имени твоем лицо

спрятано; только стебель, шипы и листья,

а лица, то есть лиц - по числу лепестков, -

нет: помутнение воздуха, маленькая воронка

вдоха над стеблем. Вдоха, не выдоха -

как на зеркальце неба. Не выдала б ты себя,

будь твоя воля, но ведь родилась... На вдохе,

видимо.

И все твое существо так соткано,

что сквозь тебя или рядом с тобой, или даже

спиной к тебе чувствуешь, как всё вокруг

проступает не то чтобы в наготе целомудренной

или каком-то нечеловечьем доверии... а вот дерево

тронуло за плечо тебя, не оборачивайся, или камень -

как в инфракрасных лучах, и ты видишь, как он

паутинист внутри, и техкает крохотная пустота -

там, в глубине его, будто в коконе бог созревает.

И этого не объяснить, потому что, как правило,

всё вытаптываем вокруг себя - ногой, головой,

словами, настаиваем на себе, не настаиваемся,

ни мы, ни мир не настаиваются, не приходят

к той вяжущей слух прозрачности, чуткой тяжести

тишины, по сравненью с которой земная тяга

только пятки покалывает. Да, акустика,

за неимением лучшего, это слово, ее степень

и есть человек как мера.

Почему же так происходит, что как мусор живем,

как на свалке самих себя. Почему эти шесть

пресловутых чувств - как лопаты у нас, как заступы.

Или грабли, в лучшем случае на которые...

Павел, Павел, трудно тебе идти против рожна.

Даже сердцем вытаптываем. Может, дело в смерти,

стоящей за нашей дверью, в этом отсвете из-под двери?

А дверь стоит во широком поле.

А поле где? Под обрез страницы.

Это как спят с глазами открытыми, отвернувшись лицом

к себе, вслушиваясь в эти шаги по лицу, как по гравию...

или это радио со съехавшей в зону помех волной?

Как правило. А те немногие, как она, наверно,

могут жить в этом мире и в одиночку, как

в одиночке. Тоненькая, она и похожа была

на единичку, едва дотягиваясь губами до ямочки

у меня под горлом. Если б, она говорила,

я была маленькой птицей, я бы свила гнездо там,

но так, чтобы ты не почувствовал. Я переглатывал

нежность с грехом пополам и со щекотным ознобом

от губ ее там, в этой лунке, и взгляда поверх

всего, что в пределах земных, человечьих.

Беретик с помпоном и козырьком, а цирк бродячий

уехал, девочка осталась стоять, голая. Девочка,

если смотреть спереди.

А со спины, когда шла занавеску задернуть

и вдруг замирала в этой полоске лунного света, -

мальчик, лет десяти.

А когда - дернувшись надо мной

в крике немом - руку вскидывала меж моим

и своим лицом - тыльной ее стороной к своим

губам, к моим - ладонью, но не касаясь, я