Шрифт:
– Да, да, я Шингарев… пропустите нас.
– Сейчас.
Он вскочил на подножку.
– Товарищи – пропустить! Это члены Государственной Думы – т. Шингарев.
Бурлящее месиво раздвинулось – мы поехали… со студентом на подножке. Он кричал, что это едет «товарищ Шингарев», и нас пропускали. Иногда отвечали:
– Ура т. Шингареву!
Впрочем, ехать студенту было недолго. Автомобиль опять стал. Мы были уже у Троицкого моста. Поперек его стояла рота солдат.
– Вы им скажите, что вы в Думу, – сказал студент. И исчез…
Вместо него около автомобиля появился офицер. Узнав, кто мы, он очень вежливо извинился, что задержал.
– Пропустить. Это члены Государственной Думы…
Мы помчались по совершенно пустынному Троицкому мосту.
Шингарев сказал:
– Дума еще стоит между «народом» и «властью»… Ее признают оба… берега… пока…
На том берегу было пока спокойно… Мы мчались по набережной, но все это, давно знакомое, казалось жутким… Что будет?
На Шпалерной мы встретились с похоронной процессией… Хоронили члена Государственной Думы М. М. Алексеенко [98]… Жалеть или завидовать?
Выражение «лица Думы», этого знакомого фасада с колоннами, было странное… Такой она была в 1907 году, когда я в первый раз увидел ее… В ней и тогда было что-то… угрожающее… Но швейцары раздели нас, как всегда… Залы были темноваты. Паркеты поблескивали, чуть отражая белые колонны…
Стали съезжаться… Делились вестями – что происходит… Рабочие собрались на Выборгской стороне… Их штаб – вокзал, по-видимому… Кажется, там идут какие-то выборы, летучие выборы, поднятием рук… Взбунтовался полк какой-то… Кажется, Волынский… Убили командира… Казаки отказались стрелять… братаются с народом… На Невском баррикады…
О министрах ничего не известно… Говорят, что убивают городовых… Их почему-то называют «фараонами»…
Стало известно, что огромная толпа народу – рабочих, солдат и «всяких» – идет в Государственную Думу… Их тысяч тридцать.
С. И. Шидловский созвал бюро прогрессивного блока… И вот мы опять собрались в той самой комнате № 11, где собирались всегда, где принимались решения… Решения, которые привели к этому концу, вернее, не сумели предупредить этого конца.
Шидловский, Шингарев, Милюков, Капнист-второй, Львов В. Н., Половцев, я… еще некоторые… Ефремов, Ржевский [99], еще кто-то… Все те, кто вели Думу последние годы… И довели…
Заседание открылось… Открылось под знаком того, что надвигается тридцатитысячная толпа… Что делать?..
Я не помню, что говорилось. Но помню, что никто не предложил ничего заслуживающего внимания… Да и могли ли предложить? Разве эти люди способны были управлять революционной толпой, овладеть ею? Мы могли под защитой ее же штыков говорить власти всякие горькие и дерзкие слова и, ведя «конституционную», т. е. словесную борьбу, удерживать массу от борьбы действием…
– Мы будем бороться с властью, чтобы армия, зная, что Государственная Дума на страже, – могла спокойно делать свое дело на фронте, а рабочие у станков могли спокойно подавать фронту снаряды… Мы будем говорить, чтобы страна молчала… Этими словами я сам изложил смысл борьбы в своей речи 3 ноября 1916 года…
Но теперь словесная борьба кончилась… Она не привела к цели… Она не предотвратила революции… А может быть, даже ее ускорила… Ускорила или задержала?
Роковой вопрос повис над всеми нами, собравшимися в комнате № 11… Но не все его ощущали… Не все понимали свое бессилие… Некоторые думали, что и теперь еще мы можем что-то сделать, когда масса перешла «к действиям»… И что-то предлагали… Сидя за торжественно-уютными, крытыми зеленым бархатом столами, они думали, что бюро прогрессивного блока так же может управлять взбунтовавшейся Россией, как оно управляло фракциями Государственной Думы.
Впрочем, я сказал, когда до меня дошла очередь:
– По-моему, наша роль кончилась… Весь смысл прогрессивного блока был предупредить революцию и тем дать власти возможность довести войну до конца… Но раз цель не удалась… А она не удалась, потому что эта тридцатитысячная толпа – это революция… Нам остается одно… думать о том, как кончить с честью…
Мы, конечно, ничего не решили в комнате № 11…
Потом было заседание в кабинете председателя Думы… Это было заседание старейшин… Тут были представители всех фракций, а не только фракций прогрессивного блока…
Председательствовал Родзянко…
Шел вопрос, как быть… С одной стороны, императорский указ о роспуске (прекращение сессии), а с другой – надвигающаяся стихия…
В огромное, во всю стену кабинета, зеркало отражался этот взволнованный стол… Мощный затылок Родзянко и все остальные… Чхеидзе, Керенский, Милюков, Шингарев, Некрасов, Ржевский, Ефремов, Шидловский, Капнист, Львов, князь Шаховской [100]… Еще другие…
Вопрос стоял так: не подчиниться указу государя императора, т. е. продолжать заседания Думы – значит стать на революционный путь… Оказав неповиновение монарху, Государственная Дума тем самым подняла бы знамя восстания и должна была бы стать во главе этого восстания со всеми его последствиями…