Он пробовал еще "козлить", подкидывая зад, вставать свечой, кусаться, даже кататься на спине – но воля всадницы оказалась сильнее. Не раз и не два обежал жирный буланый с отвислым задом немаленькое село; так что пена летела с губ и екала селезенка, но бешенство постепенно исчезало из красных глаз. Жеребец пошел ровнее, подправляемый прутиком, и на поляну у реки, где сладила плясы молодежь, вбежал мирный и тихий. Грохот копыт о землю заставил замолчать музыкантов и разогнал напуганных танцоров по обе стороны от костра. Какой-то миг все еще лицезрели буланого, а потом безо всякого перехода – взнузданного веревкой, покорно бегущего на четвереньках эконома. В двух шагах от костра полуголая Гайли соскочила с его спины так горделиво, будто была одета в великокняжеский убор. Парни стыдливо отвели глаза. Эконом нежно фыркал, дыша в ухо перегаром. Кулак Гайли отодвинул преданную морду в сторону. Кто-то из девчат пискнул, не сдержавшись, и над заливными лугами, над рекой, над кустами вербы грянул оглушительный смех.

Старший из гонцов, назвавшийся Гивойтосом, с трудом выдернул веревку из стиснутых зубов Аверьяна, шлепнул по жирному загривку:

– Иди, человече, и не греши!

Разум вернулся в зенки, эконом повернул – сначала все еще на четвереньках. Затем вскочил на подгибающиеся ноги и, сопровождаемый громогласным хохотом, с треском ломанул через кусты.

– Ох, как бы худо не было!

– Так всем рот не заткнешь, – улыбнулся Гивойтос. – Теперь ему жизни не будет. Доброй ночи вам, люди, – и поклонился всем в пояс.

Его поняли и нехотя повернули в сторону домов. Ужиный король остался с Гайли наедине. Неспешно нанизал на прутик нарезанное ломтиками сало, стал жарить над костром, подставляя снизу хлеб. Снял с прутика, на хлебе протянул Гайли. Она успела сунуть руки в рукава сорочки и застегнуться и сидела, подтянув колени к подбородку, обнимая их руками, плечом отгоняя настырного комара. С благодарностью приняла у Гивойтоса еду и стала жадно глотать.

– Осторожно: обожжешься!

Она помотала головой. Кружкой зачерпнула травяной чай из котелка. Запила и откинулась в траву, подложив ладони под шею, чтобы не кололись травинки.

– Гивойтос, пожалуйста! Скажи мне: кто я?

Он молчал. Смотрел на костер. Вбирал в себя звуки и запахи земли.

Цвели папоротник и шиповник. Таинственно шептали и шелестели мокрые кусты. Капала роса с длинных листьев. В кущах подал голос соловей. Замолк. И разразился ликующей трелью. Заглушил стрекот кузнечиков и свист огня.

Летняя ночь. Еще одна летняя ночь обнимала землю. Ласкала и целовала травы. Исходила терпким духом сена. Глазами звезд отражалась в серебристо-розовой воде.

Вода была похожа зеркало. Светло. И звезды. И роса. И костер.

И стоило пошевелить угли, как искры взлетали и гасли в синеве. И проявлялись и таяли в огне неведомые страны и города.

Мужчина провел рукой вдоль щеки Гайли, по изгибу шеи и хрупкому плечу:

– Не бойся. Ничего бояться не надо. Цветущий папоротник в твоей крови, его синий огонь.

– Синий?

Гивойтос задумчиво повозил прутиком в костре. Вспорхнули искры.

– Он твое знание сокровищ земных, языка зверей и оберег против нечистой силы. И если кто-то посмеет сказать, что душа твоя не предана Богу, а сердце – Отчизне, клянусь Узором, не верь. Я бросил в землю зерно. Оно даст хорошие всходы.

Майор Дрогичинского егерского полка, возлюбленный Юлии Легнич Никита Батурин пребывал в настроении, которое происходит только с дурного похмелья и несварения желудка. Дикая сухость во рту принуждала его раз за разом гонять порученца в сторожку, а маленькие чашечки с чаем майор выхлебывал залпом, и на порученца уже больно было смотреть.

Над обрывом, над пожухлой низкой травой гулял ветер, пахло рекой и плесенью, и какая-то сумасшедшая рыба все время выпрыгивала и шлепалась в воду, блестя серебром чешуи. Некстати подумалось, что у нее тоже похмелье…

Тело лежало на траве. С вывернутыми, неестественно большими ступнями – кто-то уже озаботился снять сапоги, к чему пропадать добру, – в серой свитке, перетянутой поясом и забрызганной бурым; серые пустые глаза смотрели в небо. Под убитого был подстелен его же, серый плащ, и угол бешено трепался под ветром.

Батурина мутило от этого зрелища, и он опять судорожно хлебнул чаю.

– Ну почему с этим должен разбираться я?

– Вы единственный, кто подходит по званию и оказался рядом.

– А полуротмистр Краузе?

– У него дела в Рогачике.

– А его заместитель?

– О-о… майор Людвиг всю ночь играл в карты с князем Григорием…

Смазливый адъютант полуротмистра Эриха нахально подмигнул.

– А другие господа офицеры блау-роты? Я не полицейский, я кадровый военный…

– Ваш долг обязывает. Это гонец!

Майор Батурин подавился чаем.

– Но это же… это как наплевать в костеле!

Адъютант пожал плечами:

– Он не захотел остановиться. А Стах вошел в раж. Он же бешеный, он наполовину лейтвин. О-о, простите…