Здесь же слонялись и женщины, очевидно, воровки или же проститутки, а может быть, просто подруги блатных.

Внезапно из-за днища опрокинутой барки выглянула белесая, с растрепанной челочкой голова.

— Эй, ты, - крикнул Хуторянин и свистнул в согнутый палец.
– Где это ты застрял? Иди, давай получай долю!

Я приблизился к барке, и тотчас же у меня схватило от голода кишки, рот наполнился вязкой, тягучей слюной… Ребята пировали!

На разостланной газете у их ног были навалены помидоры, куски колбасы, ноздреватые, крупные ломти хлеба. Лоснилась желтоватая тарань. Зыбко поблескивала початая бутылка водки.

— Я уж было подумал - тебя прихватили, - проговорил Хуторянин.
– Смотрю: нету и нету… Так как - все нормально?

— Нормально, - усмехнулся я, вспоминая торговку, перекошенное ее лицо, пронзительный, судорожный голос.

— Ну и лады, - сказал он, - отдыхай… Может, захмелиться хочешь?

И, не дожидаясь ответа, быстро (он все делал быстро!) схватил бутылку, плеснул из нее в стакан и широким жестом придвинул мне закуску.

Молча, благодарно принял я из рук его стакан водки, выпил, перевел дух и хищно впился зубами в пахучую, нежно похрустывающую горбушку.

Покуда я ел, ребята помалкивали, курили, затем один из них (тот, кто был в клетчатой кепочке) сказал с едва уловимым акцентом:

— Давай, дорогой, рассчитаемся.

Он пошуршал в кармане, достал оттуда пачку смятых червонцев, разгладил их, разровнял и сунул мне в ладонь.

— Держи! Девять красненьких. Всем поровну - так?

— Так, - согласился я. И замолчал, посуровел, разглядывая замусоленные эти бумажки - первую блатную добычу, первый свой воровской гонорар.

— Это все, конечно, зола, - проговорил Хуторянин, по-своему расценив мою задумчивость, - но ничего! Курочка по зернышку… К вечеру пробежимся еще разок - и лады. Базар у нас здесь бога-а-тый.

Он выразительно щелкнул пальцами. И вдруг спросил, глядя на меня в упор:

— Ты откудова залетел?

— Из Москвы, - ответил я, весь подобравшись внутренне, боясь хоть в чем-нибудь оплошать.

— Чалиться где-нибудь приходилось?

— Конечно, - сказал я. Слово «чалиться» было мне знакомо, означало оно - сидеть, быть в тюрьме… Я запомнил его давно и накрепко.

— Где же ты побывал?

— Да почти везде, - процедил я, лениво оттопыривая губу.
– В Бутырках, на Красной Пресне.

— Я тоже в Москве подзасекся разок, - протяжливо и гортанно сказал смуглолицый.
– Только я не на Пресне был, а в Таганке… Знаешь Таганку?

— Знаю, - соврал я, - тюрьма знаменитая.

— Ну, давай знакомиться!

Он протянул растопыренную, раскрытую для пожатия пятерню. Представился:

— Кинто, - и посмотрел на меня выжидательно.

И вот, в тот самый момент, когда я уже готовился пожать ему руку и мысленно, наспех подыскивал собственное свое прозвище (хотелось назваться как-нибудь позамысловатей, поблатней), откуда-то сбоку прозвучал шепелявый, медленный, странно знакомый голос:

— Чума, ты, что ль? Вот не ожидал!

Я поднял голову - и увидел Гундосого.

Первым моим чувством было смятение. Встреча с давним этим врагом не сулила мне ничего хорошего…

Кривя в ухмылочке мокрые свои губы, Гундосый спросил:

— Ты что, Чума, тут делаешь?

— Сам видишь, - сказал я, - выпиваем…

— Ну так пойдем со мной, - заявил он, - выпьем еще и, кстати, потолкуем. Как-никак, давние знакомые.

Я медленно встал и побрел за ним, увязая в раскаленном песке. Тон его озадачил меня. В нем не чувствовалось прежнего высокомерия; слова звучали мягко, почти дружелюбно.

«Что- то тут не так, -лихорадочно соображал я,- что-то за всем этим кроется… Непонятно только - что?»

Когда мы отошли, он сказал, искоса оглядывая меня:

— К шпане, значит, прибился? Блатную жизнь полюбил? За-а-абавно!

— Так уж вышло, - я пожал плечами, - Такая выпала карта… И переигрывать поздно.

— И… не страшно?
– поинтересовался он.

— А чего бояться-то?
– беспечно ответил я.

— Ну, как же! Наша жизнь - не мед. Нет, не мед. Всякое бывает.

— Ерунда, - отмахнулся я.
– Ты же знаешь, я не из пугливых. Помнишь ту ночь - на Красной Пресне?

Мгновенная судорога передернула его лицо. Верхняя рассеченная губа дрогнула и приподнялась, придавая ему сходство с каким-то мелким зверьком.

— Слушай, - сказал он, - к чему ворошить старое? Он подался ко мне, придвинулся вплотную: