— Учитель русского языка в школе — хозяин волшебного слова! Ведь что в нашей жизни значит русский язык? Вот взять, к примеру, африканца или нашего чукчу. Или меня, якута. Как нам понять друг друга? Русский язык! Мировая культура вся перед тобой — вот русский перевод с английского, а вот с бразильского… Стихи есть:

Вот так, дорогая Лапочка! Когда вы якутских ребят учите русскому — вы уже их судьбу решаете! На всю жизнь они вам благодарны будут. Вот какая вы у нас замечательная!

Аласов, до которого долетало кое-что из этого пылкого монолога, и сам бы охотно поддержал юного Сектяева. Тем более что ему давно хотелось загладить свою бестактность, допущенную за этим же столом, — когда он Саргылане стал выговаривать за незнание якутского. Однако Нахов, сосед Сергея справа, ни минуты не давал ему передышки — развивал свою тему.

— Я тебя, Аласов, как холостяка, уважать не могу. Холостяк — всё равно, что полчеловека. Никогда вам, холостякам, не постигнуть, что значит жена! Думаешь, мне эти схватки в школе дёшево обходятся? Поругаешься — и всю ночь глаз не сомкнёшь, жрёшь валидол. А она, бедняжечка, со мной рядом бодрствует… Выложишь ей начистоту, она разберётся во всём и самую истину для тебя извлечёт. Жена — лучшее лекарство моё! В самую худую минуту вдруг да вспомнишь: а ведь у меня жена есть! Обруганный, оплёванный — всё равно ты ей дорог. Нет, Аласов, женись, тебе говорю… Я тебя за Макара Жерготова уважаю. Что вернул, сдержал слово… Право, молодец! Если ты, Сергей, больше ничего уже в Арылахе порядочного не сделаешь — уже за одного Макара Жерготова тебе спасибо…

— Тост, товарищи!

— Дарья Даниловна, по старшинству!

Баба Дарья протестующе замахала руками, но все-таки поднялась.

— Чего же, того-сего, я могу сказать вам, таким умным… — начала тихо. — Милым да светлым. Рада я, что и меня в гости позвали. К таким милым деточкам… От меня хозяйкам пожелание будет. Чтобы на следующем празднике, того-сего, рядом с ними за столом по правую руку молодые хозяева сидели. Один рядом с Майыстыыр, другой рядом с Ланочкой…

— Верно!

— Отличный тост!

— Горько-о! — рявкнул под ухом у Аласова Нахов.

Все засмеялись.

Они сидели рядом перед пылающей печью. Майя, проводив гостей, грела озябшие руки. Часто закидывая голову, она смеялась, рассказывая, как они с Евдокией Михайловной вели под руки Нахова:

— Оба смешные… Чем больше спорят, тем виднее, что любят друг друга. Нахов для меня вроде другой стал…

— Они забавные, — согласился Аласов, вспомнив, как с простодушной искренностью Евдокия Михайловна расхваливала мужа, какой замечательный человек её Вася и как ей без него жизни нет. «Конечно, иным людям Васин характер может и не нравиться. Думают, что на язык злой, а у него это, поверьте, от застенчивости. За всех он переживает, всё к сердцу принимает. Я ему говорю: «Вася, да разве может один человек все рытвины заделать и все ухабы сровнять». А он: «Кто же, Джебджейчэн, их заделает и сровняет, если я пройду мимо и ты пройдёшь мимо». А стеснительный! Потому иной раз и напускает на себя грубость. Людям кажется: Нахов — человек толстокожий, а он добрый. И обидчив, как малый ребёнок…»

После застолья, дав своему благоверному немного отдохнуть, Евдокия Михайловна быстро и ловко помогла мужу надеть валенки и шубу. Всех вызвавшихся проводить она придирчиво оценила взглядом и выбрала Майю: «Мы с Майей Ивановной лучше всего с ним сладим».

Сергея оставили на хозяйстве.

В праздничной суете забыли вовремя закрыть печную вьюшку, к вечеру стало страсть как холодно. Оставшись один, Аласов с рвением принялся кочегарить. Когда Майя вернулась, в избе опять было тепло и домовито, печь гудела, как самолёт перед взлётом.

Они сидели рядом у огня, одни в избе, не зажигая света. Майя смеялась, рассказывая о Нахове, но вдруг вопрошающе поглядела на собеседника:

— Послушай, друг мой Аласов, а ты чего такой постный? Или не понравилось у нас?

— Вот-вот! Теперь и ты на комплименты набиваться стала.

Сказал так, отшутился, а подумал совсем о другом.

Подумал: спасибо тебе, Майя, мы целый день были рядом, а почему мне сейчас грустно, это и самому себе не объяснить. Как глупо загорланил Нахов своё «горько»! Противно всё это… А впрочем, к дьяволу рассуждения! Нашла меланхолия, да и только.

— Слушай, Майка, гляжу я на огонь и думаю: никому он так не дорог, как нам, якутам. Морозы восемь месяцев в году. Вся жизнь около огня. Вот я, к примеру, — в пионерах мне всегда костёр поручали, истопник по призванию, потом на фронте — и там костры, и ещё на охоте…

Умолк на полуслове.

Они сидели, не отрывая глаз от огня, каждый в своём.

— Ланочка-то моя в сапожках убежала… В такой мороз! — вдруг сказала Майя.

— Ай-ай, — отозвался Сергей. — Не простудилась бы.