— Да, бунтуют. А что вас удивляет, Аким Григорьевич? — с печалью сказал завуч. — Полгода ученики обрабатывались в определённом направлении. В угоду личным целям отдельного лица. Теперь пожинаем плоды. Фёдор Баглаевич, прошу вас, пройдите с Кылбановым в десятый, наведите там порядок.

Кубаров, оставив свою бумажку на столе перед Аласовым, послушно отправился с физиком. Вернулись они минут через пять.

— Убедились? — упрекнул Кылбанов директора. — Вы думаете, что Аким Григорьевич не способен…

— Замолкни ты! — Кубаров был вконец раздражён. — А что им делать остаётся? «Историк отстранён… историк изгнан…» Кой чёрт поручал вам соваться с объявлениями? Эти парни лучше нас чуют, что хорошо и что плохо.

— Вот теперь и стрелочника нашли! Кылбанов теперь во всём у вас виноват!

Показав крикуну спину, директор обратился к Аласову:

— Сергей Эргисович, уважь просьбу старого человека. Нельзя дать бунту разрастись…

Аласов молчал.

— Не ради меня, ради школьников, — продолжал директор.

— Однако как же… Мне ведь запрещено.

— Разрешаю! — поспешно сказал Кубаров.

— Хорошо, попробуем… — кивнул Аласов. Подойдя к двери класса, он сказал физику: — Придётся минуту здесь подождать. Если получится, я вас позову.

Класс, радостно ахнув, стеной встал ему навстречу: «Здравствуйте, Сергей Эргисович!»

— Садитесь. Сейчас вместо истории у вас будет физика. Меня отстранили от учительства, — просто сказал Аласов.

Поднялась буря: «Неправильно это!». «В райком комсомола напишем», «Не уходите, Сергей Эргисович!»

Юрча Монастырёв вскочил с места:

— Эй вы! Тише, говорю. Тегюрюкова, умолкни! Цыц, сказал! Сергей Эргисович, мы ведь не маленькие, и с нами нечего в кошки-мышки. Это клевета, и вы не имеете права отступать!

— Погоди, Монастырёв. За то, что верите, — спасибо. Да, тут несправедливость, и я это докажу. Но при условии, если мне не будет мешать ваш десятый класс.

— Мы комсомольцы, Сергей Эргисович, — возразил Саша Брагин. — Мириться с несправедливостью…

— А я вас не призываю мириться с несправедливостью. Никогда не миритесь! Однако ведь Монастырёв тут ответственно заявил: «Мы не маленькие». А если так, то знаете, как ваш срыв урока называется? Замутить историю ещё больше, на одно другое навалить! Думаете, это на пользу? Как бы не так! Всякий рассудит: вот, значит, как Аласов вёл воспитательную работу! Если я прошу вас о чём-либо в тяжёлый момент, так об этом: не ставьте мне палки в колёса. Вы поняли меня? Могу я на вас рассчитывать?

Аласов едва не пришиб дверью Кылбанова, — к счастью, физик успел увернуться.

— Прошу…

Вошёл Кылбанов в класс боком, робея. Десятиклассники встретили его с неожиданным, необъяснимым для него спокойствием. Аласов за дверью удовлетворённо кивнул головой.

Из соседнего класса показалась голова Майи: «Серёжа?»

Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

— Что там у вас происходит? Митинг какой-то… Разве сейчас не твой урок?

— Заменили Кылбановым.

Тут только Аласов обнаружил, что держит в руке выписку из директорской книги приказов. С этим листком он так и беседовал в классе.

Директорский приказ был кратким: «Согласно приказу роно освободить учителя истории Аласова С.Э. от работы».

Пожав плечами, Аласов протянул бумажку Майе.

— Что значит «освободить»? Ты сам уходишь? Или тебя увольняют?

— Потом расскажу.

Он пошёл, но что-то заставило его обернуться. Майя смотрела вслед.

— Сергей! — она подбежала к нему. — Тебя прогонят — и мне тут нечего делать… Борись за двоих!

Аласов взял её руку и поцеловал.

Пожалуйста, можешь залечь спать. Можешь, пожалуйста, почитать роман или взяться наконец за свои аспирантские учебники. Пожалуйста…

Всегда, изо дня в день, из часа в час был занят, вздохнуть некогда: школа, кружки, посещения ребят на дому, родительские собрания, отчёты, поурочные планы, беседы на ферме и лекции в клубе, возня с будущим музеем, вечно откладываемая на потом аспирантура, партийные собрания, да ещё что-то надо по дому сделать, матери помочь, да и на лыжах хочется, и с ружьишком по лесу…