– Ты боишься?

– О, святые угодники! Да ты понимаешь ли, в какое болото залезла?

Дарьюшка невозмутимо заметила:

– Какой же ты… жалкий, Гавря. Ты даже правде боишься взглянуть в глаза. Святой правде! О, боже! Как мне страшно! Такие, как ты, Гавря, погубят Россию. Но ты еще не знаешь, Гавря. Я… я хотела тебя подготовить к самому страшному и вижу – для тебя нет ничего ни святого, ни страшного. Один только страх перед большевиками.

У Гривы комок подкатил к горлу – слова застряли. Но он сдержал себя от вспышки. Пожалел, что ли, Дарьюшку?

– Но нельзя вечно жить страхом, Гавриил Иванович, – доканывала Дарьюшка. – Когда-то ты должен взглянуть страшной правде в глаза.

– Это… это – правда? – Гавря потряс прокламацией под носом Дарьюшки. – Эту подлую ложь эсеров ты называешь правдой?!

– Святая правда! Грива мгновенно подумал.

– Когда ты приехала в город? Отвечай!

– Это что, допрос?

– Когда ты приехала в город? По чьему поручению? Кто тебя послал и куда?

– Донеси в ЧК, и меня там спросят.

– Ты… ты…

Злоба закупорила горло, как пробкой:

– Ты – не святая душа. Нет. Ты… ты – штучка!

– Спасибо.

– Ты явилась не ко мне, расщепай меня на лучину. Ты явилась в город как заговорщица. И ты повезешь эти фитюльки в Минусинский уезд, чтобы там пустить в народ. Это же… это же… призыв к восстанию!

– Да.

– Побей меня гром!

– Побьет, Гавря.

– Святые угодники! – потряс руками Гавря. – С меня довольно, голубушка. Одного раза достаточно. Не без твоей божьей помощи я залез в болото к эсерам. Довольно. Сейчас ты скажешь, кто тебе дал эти фитюльки! Где они у тебя хранятся? Где? В чистом доме ты хранишь такую грязь и пакость!

– О, боже!..

– Ко всем чертям богов и святых угодников! – выпалил Гавря и рванул крахмальный воротничок сорочки – дыхание стесняло. – Побей меня гром, ты опасная штучка.

– О, Гавря!..

– Не делай круглых глаз. Отвечай: когда приехала в город? С кем? Явку, явку!

Прижав руки к груди, не спуская испуганных глаз с мужа, Дарьюшка чуть было не лишилась сил: такого Гриву она не знала и не верила сама себе, что это он, ее тихий и покладистый Гавря. Нет, нет. Это не он.

– О, мамочка!..

– Не падай в обморок – не поверю. Ты же не упала в обморок, когда явилась на тайную явку «Союза»? Может, у тебя и любовник в том «Союзе»?

– Не смеешь!

– Не смею? Это я-то не смею? Ты творишь опасные пакости, и я не смею ударить тебя по рукам? Да ты штучка, побей меня гром! Ну нет. Так не пойдет. Ты сейчас скажешь, где находится тайная явка и что там за вождь, который сочиняет призывы к восстанию! – И, схватив Дарьюшку за плечи. Грива притянул ее к себе, пронзительно уставившись в глаза. – Явку! Где явка?! Кто там вожак – говори. Меня не проведешь, голубушка. Ты не сама, а кто-то за тебя думает и тащит на дно. Ты же дура!

Дарьюшка смотрела, смотрела. Прямо в глаза. Прямо в глаза.

– Ты… ты – большевик! – Голос ее зазвенел, как струна. – Ты палач, палач! Вижу, вижу. О, я не боюсь тебя. Ты мечешься, мечешься и сам себя не видишь. Никто из палачей не видит сам себя. Ха-ха-ха! Никто. Никто. Но правда все равно найдет тебя, Гавря. И ты тогда будешь жалким и ничтожным.

Ее ли страшный смех, или жестокие, ранящие слова, или то, как она пронзительно смотрела ему в лицо – что было главною причиною, он и сам не знает, но он поднял руку и ударил ее тылом ладони по правой щеке. Наотмашь по щеке. Она покачнулась.

– Большевик! Ха-ха-ха!..

Он совсем потерял голову и схватил ее за плечи. Притиснул спиною к косяку окна и с левой – раз, раз; потом с правой – раз, раз.

– Знай же, знай же, зверь! Твой брат Арзур расстрелян! Ха-ха-ха!.. И его – Арзура – вот так же, ха-ха-ха, били, били, а потом расстреляли.

У Гривы ослабли руки.

– Ты… ты… что еще?!

– Ха-ха-ха!.. – хохотала Дарьюшка сквозь слезы покачиваясь возле окна. – И я еще… и я еще хотела подготовить тебя к страшной вести. А ты… большевик! Ха-ха! Знай же: твой брат Арзур расстрелян в Петрограде. Ха-ха-ха!

– Врешь! Расщепай меня на лучину!

– Расщепают. Расщепают.

Давясь смехом, смазывая слезы со щек на кулаки, Дарьюшка говорила с паузами, что брат Гаври Арзур Палло, как ей точно известно, был арестован вскоре после Октябрьского переворота в Петрограде за участие в заговоре юнкеров и кадетов и теперь расстрелян. И что Аинна, ни в чем не виновная, не принимавшая участия в заговоре, была арестована и выслана в Красноярск, где и находится сейчас в доме матери под гласным надзором губчека.