Шрифт:
– Ну, что ты смотришь? – сказала Аинна. – Пусть торчит, если ему нравится.
– Сик транзит глория мунди!
– Что ты сказала? – не поняла Аинна.
– «Так проходит земная слава».
– Фи! Тоже мне, слава! – отмахнулась Аинна. Арзур Палло угрюмо помалкивал. Что-то ему не по душе в доме Юсковых. Конечно, он не вправе заглядывать в тайны – не он здесь хозяин и опекун. Но уж лучше поскорее покинуть эти стены.
– Еще один лысый лакей, – зашипел Гавря. – Побей меня гром, у вас, кажется, все лакеи лысые.
Аинна фыркнула.
– Это Михайла Михайлович, – тихо отозвалась Дарьюшка.
– Лакей?
– Хозяин.
Дарьюшка видела нечто, доступное только ее воображению, Она и сама не сумела бы объяснить, но чуяла: за плечами старца спряталась смерть и держит его за шиворот.
Странно, откуда-то напахнуло тонкими французскими духами Евгении Сергеевны. Да, это ее духи, любимые, и Дарьюшка не переносила их запах, потому и запомнила.
И в тот же миг кто-то силою потащил Михайлу Михайловича из-под арки.
– Куда она его? – дрогнула Дарьюшка. Аинна тревожно взглянула на нее.
– Ты про кого?
– Мне показалось… как будто Евгения Сергеевна.
– Мамы же нет.
– Духи… ее духи…
– Духи? Они на твоем платье. Я же тебя спрыснула из ее флакона. Ну, что смотришь? Старик испугал? Он сейчас запрется в своей норе, призовет Ионыча, и будут сидеть там за тремя замками и с двумя револьверами. Умора! Плевать на все его золото и миллионы! Правда, Арзур? Ты что-то хмуришься? Давайте веселиться до утра. Но веселье не состоялось.
– Нет, не могу больше, извини, Аинна, – поднялась Дарьюшка и неловко покачнулась. Ее поддержал Гавря. – Мне страшно. Извини, и вы извините, Палло. Я вас пере» пугала тогда в библиотеке?
– Вы чудесная, Дарьюшка! – восторженно откликнулся он.
Дарьюшка кротко потупилась. Гавря взял ее под руку. Арзур и Аинна шли позади, переговариваясь, но Дарьюшка не слушала; ступеньки качались под ее ногами.
В комнате электрический свет ослепляюще ударил в глаза.
– Давит, давит… Принесите свечи, пожалуйста!
– Ты будешь спать, милая.
– Свечи, пожалуйста!..
– За свечами ушел Гавря.
– Ты опьянела, – ласково журила Аинна, помогая Дарьюшке раздеться. – А мне хоть бы что!
– Кружится, кружится… – лепетала меж тем Дарьюшка. – Дай мне другое платье. Нет, лучше черную кашемировую юбку с батистовой кофтой. И бабочку черную с лентой.
– К чему это? Ложись!
– Не хочу… Я должна уехать. И где Тимофей? Почему его не было за столом?
– Боженьки! – фыркнула Аинна. – Она пьяная, пьяная. Обойдешься и без него! Твоя судьба – не Тимофей, а Гавря.
– Гавря? Он хороший, но… Тимофей… Я должна сказать ему…
– Успеешь сказать, спи!
А в этот час в казарме пулеметной роты 7-го полка Тимофея Боровикова спрашивал пулеметчик:
– Революция – оно так. Это мы понимаем. А вот как оно будет на руднике Сарала? Останется Иваницкий или нет?
Тимофей ответил, что программа партии большевиков такова, что капиталистов не останется.
– А кто управлять будет? Инженер Грива?
– Инженер Грива? – насторожился Тимофей. – А кто он такой? С кем он?
– Да разве вы не слыхали? Они все Гривы из политических.
– Если он с народом, революция найдет ему место, – ответил Тимофей и с чувством тяжелой горечи покинул казарму.
Было четыре часа.
Еле добрался до своей койки. «Надо побывать у этого Гривы, – размышлял он, сидя на голой железной койке. – Что это еще за инженер Грива?»
– И как был – в шинели, ремнях и при шашке – свалился и мгновенно заснул.
VII
Дарьюшка и Гавря все еще бодрствовали. Ему приготовили постель в библиотеке, но Гавря остался у Дарьюшки.
Мерцают свечи. За окнами ветер.
Дарьюшка приподнялась на подушках, усмехнулась.
– Какая чудная жизнь, Гавря! Вся из загадок. Разве я знала тогда, в доме Метелиных, что мы через три года встретимся? Садись ко мне, хочу смотреть на тебя. Нет, Гавря, я не пьяна… У тебя сильные руки. Как у мастерового.
– Я и есть мастеровой. Таежный, человек…
– У тебя интересная жизнь. Полезная для людей. И я хочу быть полезной.
Гавря не решался притронуться к Дарьюшке, и все-таки она тянула его, как магнит стрелку компаса. Она была какая-то неземная, из воздуха и порывов ветра. Она то говорила что-то, сама себя перебивая, и не было сил удержать ее, то молчала, устремляясь в неизвестное. Ее нельзя было поцеловать и обнять, как невозможно обнять воздух и ветер. И в то же время она была милой и желанной. Он никак не мог уследить за ее мыслями и только глядел, слушал, не понимая, что с ним.