— Ты готов? — спросил он сына, и тот, чувствуя вину за все виды непослушания, едва не подпрыгнул.

— Извини, — сказал он, вставая с кровати.

Одним мысленным усилием подняв с пола все три шара и веревочку, Соландер начал вращать их в воздухе, мысленно сосредоточившись на разнице в их весе, а также на отличии химического состава шаров и веревочки.

— Вот над чем я сейчас в основном работаю.

Шары плавали в воздухе, словно рыбки, отлично формируя тестовые модели конфигураций. Веревочка играла роль своего рода контрапункта, двигаясь точно по предписанным траекториям.

Краешком глаза Соландер наконец заметил улыбку на губах отца — впервые за долгое время.

Ворота Винкалис — меньше других по размерам, редко посещаемые, забытые — вели в то место, куда никто не хотел заходить. Их широкая арка располагалась над узкой безлюдной улицей и обеспечивала удобное укрытие для любого, кто был достаточно проворен и миниатюрен, чтобы взобраться наверх и улечься там, не высовываясь над низеньким парапетом. Для Джесс это был излюбленный наблюдательный пункт. Джесс, крошечная для своего возраста и тоненькая как тростинка, могла лежать на небольшом изгибе арки, наблюдая за удивительным движением по облачной дороге в Верхний Город, гадая о мире, лежащем за воротами, мире, недоступном ей из-за ее происхождения, недоступном по закону, а также из-за смертоносных ворот, через которые только Рейт мог проходить по собственному желанию.

Рейт, который отваживался бросать вызов воротам, рассказывал Джесс о том, что лежало за пределами ее узкого мирка, и она любила слушать его рассказы. Более всего девочка жаждала покинуть мрачные, мертвящие границы Уоррена и оказаться там, в живом мире.

Но где же Рейт?

Джесс страшилась сообщить ему плохие новости… и в то же время боялась, что на этот раз что-то случилось с ним самим, и он не вернется. Она боялась, что ей придется выбирать — самой, в одиночку — между Сном и смертью.

Она пролежала на арке, наблюдая и ожидая, весь предыдущий день и большую часть сегодняшнего. Прошлым вечером Джесс вернулась в подвал только после наступления темноты, когда почувствовала себя на улицах в безопасности, и отправилась на свой наблюдательный пункт при первых проблесках зари. Стражники, патрулировавшие Уоррен, обращали мало внимания на происходящее в этом районе, но при дневном свете всякое могло случиться, так что Джесс предпочитала передвигаться в темноте.

Сейчас, изнывающая от жажды, голодная и обеспокоенная, встречающая закат второго дня в отсутствие Рейта, девочка размышляла над тем, какой выбор у нее остался. Джесс попыталась представить себе, как она входит в дом, наливает себе Питание и наедается до отвала, после чего впадает в забытье. Она смутно помнила время, проведенное ею во Сне, — короткие вспышки осознанного желания двигаться, дышать, действовать, совершить попытку бегства, которые едва озаряли бескрайний, бездонный, уродливый океан состояния, близкого к небытию. Сон внушал девочке ужас. Но она не знала, хватит ли у нее храбрости выбрать смерть. Джесс уже ощущала жжение в желудке, которое не смогли погасить несколько кусочков черствого хлеба, съеденного ею два дня назад. Насколько усилится эта боль дня через четыре? Или через десять? Сколько пройдет времени, прежде чем она умрет?

И тут Джесс заметила какое-то движение внизу, на узкой дороге. В сумерках она не смогла поначалу с уверенностью сказать, Рейт ли это, хотя, глядя на тощий силуэт, она предположила, что это именно он. Джесс уже узнавала походку Рейта, но с одеждой было что-то не так. И еще он нес в руках большую коробку. Джесс не могла догадаться, что это такое — Рейт никогда не приносил с собой того, чего не мог спрятать под рубашкой. А это он нес, ни от кого не прячась.

Джесс оглядела улицу, чтобы удостовериться, что поблизости нигде нет стражи, затем соскользнула вниз по арке на невысокий козырек сторожевой будки и легко спрыгнула на землю.

Рейт прошел через ворота, приветствуемый обычным взрывом света, и сказал:

— Быстро. Сматываемся отсюда. У меня замечательные новости.

А у меня новости ужасные, подумала Джесс, но промолчала и просто побежала за Рейтом. Ее новости станут очевидными сами по себе, решила она, и нет нужды прямо сейчас омрачать явную радость друга. Она любила Рейта, и ей понравилась эта новая улыбка на его лице и дух радостного возбуждения, сквозивший в движениях.

Они пробежали по своей улице, нырнули в свою лестничную клетку и протиснулись через разбитое окно в своеубежище.

Корзины и деревянные ящики, сложенные вдоль стен и в центре помещения, земляной пол с небольшим «ложем» из тряпья и всегдашняя темень, поскольку обитатели этого убежища не отваживались зажигать здесь свет из боязни обнаружить свое присутствие.

— Где Смоук? — спросил Рейт, ставя принесенную им коробку на один из ящиков. — Он тоже должен услышать, что я скажу. — Не дожидаясь ответа, Рейт подал Джесс нечто прекрасное, прохладное, гладкое и круглое. — Откуси. Это лучшее из того, что я когда-либо пробовал в своей жизни.

Джесс откусила и едва не вскрикнула. Неведомое лакомство хрустнуло, сок оросил ей язык, а его сладость, как ей показалось, обладала не только запахом и вкусом, но также цветом и звуком. Она откусила еще, и сладость начала смешиваться с солью ее слез. Смоуку это тоже понравилось бы, подумала Джесс.

— Неплохо, да? — ухмыльнулся Рейт.

Джесс с трудом проглотила застрявший в горле комок и отложила круглое лакомство в сторону.

— Смоука больше нет, — прошептала она.

Улыбка Рейта тут же погасла.