Ниив принялась распевать хвалы богине, ее длинные волосы струились по плечам и колыхались в ритм с ее пением, а я расположился рядом с Рувио и отдыхал. Бесстрастная Миеликки внимала ей, но черты ее не смягчались. Вскоре Ниив смолкла. Она накинула свой плащ на плечи, а капюшон на голову, встала и повернулась ко мне. Когда она подошла ближе, я увидел, что лицо ее осунулось, скулы выпирали, щеки ввалились.

– Погаси факел, – велела она. – Собери всех. Слушайте мои указания и плывите.

Голос принадлежал Ниив, но ее дыхание приобрело запах зловонного болота.

Аргонавтов растолкали – они отсыпались после бурных возлияний. Со стенаниями они затащили на борт бревна для катков, которые нам пригодятся в будущем, и заняли места за веслами. Ниив велела им завязать глаза.

– Грести вслепую ночью? В реке, где полно порогов? Это сумасшествие, – заявил Манандун, но Ясон его успокоил.

– И ты, Ясон, – командовала Ниив.

Она стояла у рулевого весла, держась за его древко. Лицо ее поблескивало в лунном свете. Ясон подчинился, видимо, ему было стыдно, что Арго готов помочь, несмотря на его грубые слова.

Он завязал себе глаза и занял мое место за веслами. А Ниив крикнула мне:

– Можешь смотреть, но не оглядывайся.

Она знала, что я все равно пойму, что происходит, но хотела немного покрасоваться, вреда в том не было. Я все равно позволил бы ей использовать свои заклинания.

Она скомандовала, чтобы корабль отвязали и опустили весла. Арго покачался на волнах, а потом плавно поплыл, весла погружались в воду с еле слышным плеском.

Берега почти сомкнулись, вода пенилась перед носом корабля, но Арго уверенно шел вперед, к горам, каждый раз, когда появлялась развилка, корабль уходил влево. Иногда он начинал дрожать, иногда его трясло. Если мы проходили каменистую отмель, ветви ольхи и ивы царапали палубу. Гребцы дружно погружали весла в воду, придерживаясь ритма жутковатой песни Ниив, она называла ее северной песней. Она взмахивала рулевым веслом, словно оно было легким как перышко.

– Не оглядывайся! – велела она, когда я повернулся к ней.

И я подчинился, но успел заметить солнечный свет позади нее и туннель, по которому мы двигались. А над нами ярко светил месяц. Хорошо был виден Юпитер, четыре крошечные птички порхали над ним. Река продолжала сужаться. Даже рыбачья лодка не смогла бы здесь пройти. Но Арго плыл в ночи как лебедь, а ночь не кончалась, ее удерживали песня и магия.

Я оставил Ниив в покое.

– Что-то длинный попался нам приток, – через несколько часов сказал Илькавар. – День уже наступил? Можно нам отдохнуть? Можно глотнуть водички?

– Нет, пока рано отдыхать, – твердо сказала Ниив.

Я снова оглянулся. Миеликки склонилась над девушкой, ее силуэт жутковато выделялся на фоне красного солнца.

– Ну, тогда хотя бы смени песню, – настаивал иберниец.

Но Ниив цыкнула на него:

– Закрой рот! Другая песня означает другое заклинание!

Она снова затянула «северную песню». Арго продвигался вперед по ручьям и речкам, в которых он не помещался.

Какие-то существа бегали по лесу вдоль берегов: удивительно, что их головы были подняты к звездам, а когда они бросали взгляд на нас, их глаза сверкали. Если бы аргонавты это видели, они бы перепугались. Я видел огромного волка и морду оленя. Сова заморгала своими глазищами, когда мы проплывали мимо, а в какой-то миг мир погрузился во тьму – это ворон поднялся с гнезда, он пролетел низко над нами, но решил, что мы слишком странные, и улетел прочь.

– Все, дальше нам не проплыть, – вдруг объявила Ниив. – Поднять весла!

Все выполнили команду, но измученные гребцы остались сидеть на своих скамьях, не снимая повязок на глазах, как велела им Ниив. Она приказала им сходить с корабля, и они, пошатываясь, перешли на крутой берег. Рубобост вслепую привязал коня к корме Арго, все остальные толкали корабль изо всех сил, стараясь оттащить его от воды на сто шагов. Там среди молодой поросли Арго слегка наклонился набок и замер.

Наконец мы все смогли отдохнуть и проспали до самого рассвета. Когда я проснулся, Ниив еще спала, прижавшись ко мне, лицо ее было спокойным, как у ребенка. Мы все поднялись и принялись разминать тело, уставшее после изнурительной ночи, а Ниив продолжала спать. Миеликки ушла из ее тела, и красота вернулась.

Ясон позвал меня, и я подошел. Он стоял над поросшим папоротником ручьем, который бежал с горы, петляя среди скал, низкорослых дубов и колючих кустов.

– Ты это сделал? – спросил он. – Ты провел нас по этому ручейку?

– Нет, не я. Я только смотрел вперед и отваживал хищников.

На самом деле у меня болела спина и опухли глаза. Я использовал свои способности против воли, думаю, что это Миеликки захватила мое сердце своей костлявой рукой, пока мы плыли по реке. Мне не хотелось думать, что такое могла сделать Ниив.

– Ты чем-то обеспокоен, – заметил Ясон.

– Я всегда беспокоюсь, когда ты рядом, – буркнул я. – Ты мочишься на богиню и шагаешь по свету как ни в чем не бывало, хотя уже семьсот лет как умер. Ты очень беспокойный человек.

– Семьсот лет? – Он тихо рассмеялся. – Я и знать не хочу, что произошло, пока я спал. Я так считаю. Я просто спал. А теперь я проснулся, и что изменилось? Деревья такие же, как раньше, звезды такие же, и ты такой же. Женщины и выглядят, и пахнут как раньше. И море пахнет как раньше. А я снова плыву с мужчиной, который хочет отомстить, и с другими, которые ищут того, что могут им дать только боги. Что же изменилось? На борту певец, чье пение скорее похоже на предсмертный вопль дикой кошки, чем на пение жаворонка, а его музыкальный инструмент вызывает в воображении Тартар, полный рожениц, и вовсе не звучит как божественные струны арфы Орфея. Но какая разница? Когда я увижу своего сына, я узнаю его по глазам, а он меня по моим. Он захочет сражаться со мной. Он сердит на меня, потому что жил без меня так же долго, как я без него. И не сразу мы с ним обнимемся, а по-другому и не может быть, если мы не могли любить друг друга столько лет. Ну и что здесь нового?