— Еще кого-нибудь посылали?

— Да, пожарных из Щебетовки — когда пришла информация о зареве. Результат тот же — они находятся в больнице.

— А эти люди, бежавшие из поселка, — что с ними?

— С ними еще хуже. Ярко выраженный делирий, истерическая фаза. Контакт невозможен, применяются успокоительные. Сейчас в Белогорске формируется спасательный отряд. Туда войдут люди из КЧС, врачи, психиатры. С рассветом они выедут на место. Я хотел бы, чтобы вы тоже были там.

— Я сейчас вылетаю, — заверил я. — Скажите, а что с Путинцевым — о нем ничего не известно?

— С ним несколько раз пробовали связаться — он не отвечает. Впрочем, там никто не отвечает. Да, еще вот что: какая-то женщина пыталась передать сообщение своим знакомым, живущим в Старом Крыму.

— Пыталась? У нее была неисправна аппаратура?

— Неизвестно. Люди, которым она звонила, ее .видели и слышали, отвечали ей, но она их не слышала. Впрочем, вы сами все увидете, я передам вам запись.

— Да, лучше прямо во флайер.

Он кивнул, поправил что-то лежащее перед ним на столе, потом спросил:

— И что вы об этом думаете?

— Судя по описанию, похоже на Каир!

— Да, похоже. Но есть одно существенное отличие. Мы, конечно, проверили кровь у всех пострадавших. И никаких следов Отравления.

— Ну, тогда мы тоже не сразу обнаружили следы, — возразил я. — Помните, там применялся летофон. А уже после Каира появился этот — как его? — психакс. Его и сейчас распознают с трудом. А тут могло быть нечто новенькое.

— Да, лаборатории работают, — согласился он.

— Меня, честно говоря, удивляет другое. У Путинцева ведь не было врагов. Недоброжелатели, конечно, были, я их знаю, но никто из них не способен на такое. Тогда кто?

— Вот это вам и предстоит установить, — резюмировал Риман. — Вечером жду вас с рапортом.

Он отключился. Я прислушался к тишине в спальне — кажется, ее ничто не нарушало — и направился на кухню. Есть не хотелось, но впереди целый день — а может, и не один, — когда мне некогда будет искать ресторан или закусочную.

Запасаться так запасаться — я опустошил, наверное, половину холодильника. Какой-то звук заставил меня обернуться. Янина стояла в дверях в своей любимой позе: прислонившись к притолоке, руки сложены на груди.

— Возьми еще кофе, — сказала она. — Не здесь, в шкафу. Куда сейчас?

— В Крым. Какая-то беда в «Доме Гармонии».

— Что-то серьезное?

— Кажется, да.

— Странно. Никогда бы не подумала, что с ними может что-то случиться. Есть жертвы?

— Пока неизвестно. Пока массовое психическое расстройство. В таких случаях всегда бывают жертвы, ты же знаешь.

— Господи, кому они могли помешать? Надолго, не знаешь?

Я развел руками. Этот жест имел и другой смысл, и она шагнула вперед, уткнувшись лбом мне в подбородок. Чем бы она ни мыла волосы, они всегда пахли одинаково, и этот запах я предпочитал всем на свете.

— Жаль. Хотя мне тоже завтра улетать.

— Ты мне не говорила.

— Не хотела огорчать — а видишь, как получилось. Все равно ты срываешься первый.

— А куда?

— Куда-то в Восточную Сибирь, точно не знаю. Митяшев сказал только, что наблюдаются аномалии в поведении животных, организуется экспедиция и нужен специалист.

— Вот, и у зверей свои аномалии.

— Но у них, как правило, без жертв.

Дождь все еще лил, и я поднял воротник куртки; впрочем, ангар был совсем рядом. Между кирпичами дорожки пробивалась нежная молодая трава: осень стояла необычно теплая. Забравшись в кабину и выведя флайер на площадку, я вспомнил, что не спросил Янину, когда она собирается вернуться из экспедиции. Сквозь прозрачный фонарь я видел ее, стоящую под навесом крыльца. Кричать отсюда, тем более возвращаться, значило излишне суетиться, а мы оба не любили суеты. Я помахал ей рукой и включил двигатель. Рукоятку управления заедало, я давно собирался ее починить, но все никак не мог выбрать время. Флайер разворачивался, все еще стоя на земле, боковым зрением я уловил ответный жест Янины, потом земдя ушла вниз.

Выбирая лучший полетный режим, мой «головастик» поднялся над облаками. Сразу посветлело; слева по курсу небо плавно меняло оттенки красного, нежный отсвет лег на панель, на раскрытый блокнот. Начинавшемуся расследованию я после секундного колебания присвоил название «Китеж: зарево и крики», предпочтя его однозначным определениям типа «безумие» или «катастрофа». Записав и слегка обработав сообщенное Риманом (обработка состояла в основном в постановке вопросов), я вызвал Управление и попросил дежурного перегнать заготовленную для меня видеоинформацию.

Некоторое время экран оставался темным, затем осветился, и я увидел лицо женщины. Она сидела слишком близко к визору, словно вглядываясь в глубь экрана, отчего ее черты искажались.

— Спите вы там что-ли? — Она говорила сердито, но негромко, словно боясь кого-то разбудить. — Или у вас то же самое? Надежда, Борис! Ладно, я все равно скажу. Вдруг у вас этого нет, но будет, и тогда пригодится. Лучше бы, конечно, только у нас — Господи, пусть это случится только у нас! — но ведь как узнаешь, правда? Я что звоню-то: Надя, мы погибаем. Я не знаю, что это, — может, пришельцы, а может, конец света настал, суд страшный. Я не брежу — Надь, ты же меня знаешь, — я не знаю, как я еще с ума не сошла, но не сошла пока. Вот послушай.