Парашют спускался на зеленую лощину, похожую на высохшее болото. Кругом никого. Кто же здесь окажет помощь летчику? Точно труп, он упал, как мне показалось, в безлюдное местечко около восточной окраины села Лютеж. К моему удивлению, лощина ожила. Словно из нор, из земли отовсюду выползали люди и бежали к неподвижно леякащему парашютисту. Я видел, что они, ничего не предпринимая, смотрели на него. «Уж не к фашистам ли попал? — подумал я, удивляясь, что Тимонову не оказывают помощи. — Не должно: ведь Лютеж наш. А может, он уже мертв? Нет! Мертвые не прыгают. Но он мог умереть и при раскрытии парашюта. В этот момент происходит сильный динамический удар. А много ли надо раненому человеку?»

Желая поторопить людей, я снизился до земли и призывно покачал крыльями. И люди словно поняли меня, притащили откуда-то носилки и, завернув Николая в парашютный шелк, понесли. В это время почти рядом с носилками земли начали пятнать вспышки взрывов, оставляя после себя круглые метки, Била артиллерия противника. Ее внимание привлекло скопление людей.

С начала артиллерийского обстрела едва ли прошла и полминуты, а люди и носилки уже исчезли.

Выключив мотор, я посмотрел туда, где час назад стоял самолет Тимонова. Механик ожидал возвращения своего командира.

— Как работала машина, приборы, вооружение? — услышал я привычные слова Дмитрия Мушкина. Я машинально, по привычке ответил:

— Все в порядке. — Как не вязался этот ответ с действительностью.

— Почему-то Тимохи все еще нет.

— Не будет его: сбит Тимоха, — тихо проговорил я. Механик растерянно уставился на меня.

— Как сбит?

— Может, еще и вернется.

Подошли Кустов и Лазарев. Я рассказал о приземлении Тимонова. Не зная зачем, вытащил из грудного-левого кармана гимнастерки свой партийный билет и вынул из него рекомендацию, написанную сегодня на КП, и начал читать вслух:

— Тимонова Николая Архиповича, 1922 года рождения, уроженца Орловской области, Камаринского района, села Козинского, знаю по совместным боям с фашистскими захватчиками с сентября 1942 года по…

— Почему у нас в полку не заведено, как в других частях, писать заявление, что в случае моей гибели считайте меня коммунистом? — спросил Лазарев.

Кустов решительно рассек воздух рукой:

— И правильно! От такого заявления пахнет обреченностью. Я против бумажных красований преданностью партии. Считаешь себя достойным — подавай заявление без всяких «если» и «в случае». Партия тебя поймет. На войне смерть не хитрая штука. Победа! Вот в чем суть нашей борьбы.

— Правильно, Игорь. — Я разделял мнение товарища. — Коммунистом себя не объявляют, а доказывают это на деле, в бою.

— Наверно, погиб, — подавленно проговорил Лазарев, понурив голову. Его высокая, сутуловатая фигура еще больше согнулась. На осунувшемся лице застыло выражение страдания. Очевидно, он понял, что поспешил с атакой на «фоккера». Мне хотелось обрушить на него весь свой гнев, но, вспомнив слова Тимонова: «Это дело нехитрое… Для нас сознание собственной вины — самое действенное наказание», я сдержался.

Да и в чем виноват Лазарев? Задор молодости и ненависть к фашистам заставили его забыть об осторожности. И понятно, что как только он увидел перед собой хвост вражеского истребителя, сразу же кинулся на него. А что это была приманка, Лазарев просто не мог понять. В бою с этим тонким тактическим приемом ему еще не приходилось сталкиваться. Мы с Кустовым, хотя и знакомы были с этой хитростью, а тоже не сумели быстро разобраться во всей хорошо продуманной комбинации, поэтому, не раздумывая, бросились на защиту Лазарева.

У нас взаимовыручка стала как бы инстинктом. На это фашистские летчики и рассчитывали, заранее предугадав наши действия. И у них получилось неплохо. Враг в своих целях сумел использовать против нас даже нашу силу — взаимовыручку. Сложна психология боя, и не так просто в ней разбираться.

— Понимаешь ли ты свою ошибку? — спросил я Лазарева.

— Теперь дошло, — выдавил он. — Лучше бы самому погибнуть, чем… Кустов оборвал его:

— Выбрось глупости из головы! Состраданием Тимоху не воротишь. Погибнуть в бою легче всего.

Нас окружили техники, летчики. Весь аэродром хотел знать, почему не возвратился с задания Тимонов.

Смерть на фронте витает всюду. Очевидно, поэтому и говорят, что к ней можно привыкнуть. Но это только говорят. К смерти не привыкают. А несчастье с Тимоновым, любимцем полка, особенно больно задело нас. Его пытливый ум и острие, но доброжелательные шуточки, задушевность и чистота передавались всем, кто только с ним встречался И главное — он был настоящим товарищем в любых условиях.

Все восприняли случившееся как личное горе. Тимонов молод, но он много сделал. Не раз этот рядовой авиации приносил победу в воздушных боях. И сегодня он один сумел разбить строй фашистских бомбардировщиков. Где появлялся Тимоха — там была победа. А ведь он был щупленький и, по сути дела, больной человек, не имеющий законного права по состоянию здоровья быть истребителем.