Шрифт:
Вот так уничтожив его последним замечанием, я придвинул к себе наконец его рукопись. Сделал суровое лицо, показывая, что перехожу к святая святых - литературе.
Самое смешное: он не засмеялся! С его-то чувством юмора! Нет, я не прав, все-таки он изменился. Я начал:
– Ну, насчет целующих мохнатую лапу, то бишь ручку-с… Ну, во-первых, далеко не все ее целовали. А многие и очень многие совсем не целовали… А тем, кто собирался или собирается этим заняться, - не советую руководствоваться твоим эпиграфом. Ручку не целуют квалифицированно, ее целуют искренне… Больше чувства да поклон пониже - вот и вся квалификация! Так что твой совет неточен, да… Это - раз, что же касается содержания рукописи…
Я аккуратно перелистал странички, исчерканные моим карандашом. На полях - редкие плюсики ("Славно!") и огромные частые минусы.
– Ну, надеюсь, ты серьезно не предполагаешь, что в нашем журнале ее напечатают?
Здесь я остановился. Он почему-то радостно кивнул. Я опять сделал "но сурово брови мы насупим".
– Но допустим: если бы! Если бы вдруг и напечатали… - Я помолчал.
– Ты действительно хочешь правду?
– Ну что ж, - продолжал я.
– Тогда слушай! У тебя есть имя. И главное, вокруг имени легенда. Дескать, ты можешь, а тебе не дают!.. Ореол шестидесятых. Если тебя напечатают, старик, эта легенда закончится. Навсегда.
– Я опять (уже совсем небрежно) перебрал его листики.
– Это все литература… прошлого десятилетия. Да, забавно! Да, эпатаж! Но так писатели серьезные нынче не пишут…
Здесь он как-то очень обаятельно улыбнулся. Не могу понять значения этой улыбки. Она меня мучает…
Д. поднялся.– Ты забыл рукопись, - сказал я.
Он усмехнулся:– А х… с ней!
– Может, хотя бы один эпиграф уберешь?..
– Сам убери. Разрешаю!
– засмеялся он злобно, бешено. (Прежний, прежний Д.!) И добавил, вставая: - Дай червончик, а?
– Алло!
Конечно, это он - Лысый и Отвратительный. Его так не хватало, "подводя итоги".
Друг моей юности. На протяжении целой четверти столетия мы треплемся с ним по телефону. В девятнадцатом веке при такой тяге самовыражаться написали бы друг дружке кучу писем, как все эти подозрительные болтуны пушкинской поры. Горы банальностей именовались бы нашим эпистолярным наследием. Но, к счастью, с изобретением телефонов словоблудие исчезнет в воздухе!
Да, двадцать пять лет трепотни! Первую половину этого срока мы болтали о бабах и литературе. Вторую половину болтаем наоборот.
Он теперь знаменитый кинорежиссер, женатый на другой знаменитости - раскрасавице-суперзвезде нашего кино. Повторяю: я знаю его с юности. В ту пору, завидев любую юбку, он опрометью бросался ей вослед.
Не могу сказать, что это вызывало восторг у предметов его внезапной страсти. Ну, если бы к вам на улице подвалил неандерталец: срезанный лысый череп, тяжелая волевая челюсть, зубы вперед - фа-фэ! Короче, природа застала моего друга в волнующий миг превращения обезьяны в человека. Наверное, поэтому у Лысого и Отвратительного всегда была такая страсть к совокуплению. "Сплю со всем, что шевелится" - его институтский лозунг.
Сейчас этот интеллигент снимает фильм о смерти Тургенева. Как у всех неандертальцев, у него любовь к умным темам. Естественно, его жена, она же суперзвезда, играет там бедняжку Виардо. Она всегда играет главные роли во всех его фильмах. И как ей не надоест!
Свой первый известный фильм он снял по ранней повести нашего друга Д. "Поезд". Вот там-то, на тех съемках, он и встретил суперзвезду ("Мы переспали на "Поезде"…). После чего они создали популярную супружескую пару. Кстати, в том своем фильме Лысый и Отвратительный снял ее голой, чтобы весь Союз оценил его приобретение. Но, к сожалению, именно тогда наступил финал нашей славной "оттепели". Бедолагу Д. "задвинули", "Поезд", естественно, тоже "положили на полку". Благодаря чему этот фильм… стал знаменитым. И до сих пор считается. Все хвалят, но никто не видел. Как сказал один пошляк: "Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью…" Вообще о фильмах Отвратительного спорят, пишут, но я постарался не увидеть ни одного. Что делать, не могу относиться к нему серьезно: все время кажется, что по ночам он тайно взбирается на ветку и жрет бананы. И только после этого сваливается на кровать к раскрасавице-суперзвезде.
Как всегда, начинаем с литературы. Он: Послушай, знаешь ли ты такого поэта - Г.? Я: А кто ж его не знает! Он: Я, например. Я: Очаровательная была личность. Абсолютный Пиросмани. Как и положено истинному поэту, он долго был в безвест-ности. И тогда он начал печатать себя сам. На машинке. Он придумал даже термин - "Самсебяиздат". Впоследствии его переделали в "Самиздат", и он приобрел значение, о котором поэт, естественно, не думал. Я мало когда видел его трезвым. Он часто делал "буль-буль", как он сам говорил. Вообще он любил глаголы. Например, купаться он называл "плюх-плюх". Лучшее его стихотворение: Я на мир взираю из-под столика. Век двадцатый - век необычайный, Очень интересный для историков, Но для современников печальный. Кстати, пардон, по-моему, это не его… Или его?.. Черт знает что с памятью! Такое количество мусора… Помню, как однажды они пили с Д. и все пропили. Но так как жажда не проходила, Д. сделал жест, достойный поэта: вошел в контору жэка, снял со стены портреты вождей и понес их продавать на Птичий рынок.