Шрифт:
В это время я и познакомилась с Феликсом. Феликс сам пришел к нашему общежитию. Он всегда искал себе "кадры" на стройках, в прачечных - короче, среди нас, лимитчиц. Одет с иголочки, красавец. И сразу ко мне. Все наши смотрят вслед: он в машину меня сажает - поехали. Ну, кино! Приводит домой - обхождение: до меня не дотрагивается. Оказывается, у него был друг - мужчина. Я так удивилась. Я в этих делах ничего тогда не понимала, я ведь из провинции, от маминого цветочка. А я, дура, сначала в него влюбилась. Слава Богу, что он такой оказался!
– Мы, - говорит, - будем как брат и сестра. Я тебя с такими людьми познакомлю…
И знакомил. Это были все восточные важные люди. Они останавливались в "Пекине", в "Советской" - хорошие такие, просторные гостиницы. Я была для них студенткой: им ведь порядочных подавай… Один в Узбекистане такой пост занимал! Он мне рассказал, что у них там был детский дом для слепых. И вот эти пузатые старые дядьки туда захаживали, к слепым девочкам. К маленьким слепым девочкам. Говорят, потом его расстреляли за валюту… Когда его к стенке-то ставили, небось он вспомнил про маменькин цветочек - про девочек-то слепых, мерзавец!
Потом мой "голубенький" Феликс познакомил меня с писателем Г. Точнее, с поэтом. И смех и грех. Денег у поэта было много и выпивки хорошей. Но одна беда: напьется и заставляет меня слушать свои стихи. Обычно посреди ночи. Ты устанешь, глаза слипаются, а он тебя будит.
– Сейчас, - говорит, - гениальное прочту.
Что читал - ничего не помню. Читает и пьет, пьет и читает. А когда совсем напьется, почему-то начинал думать, что я еврейка.
– Я, - говорит, - вас, жидов, сжигать буду. Как Гитлер.
А потом вдруг испугается и наоборот орет.– Я, - говорит, - вас, жи… то есть евреев, люблю. У меня друзья - что ни человек, то жи… то есть еврей. И вообще, - говорит, - у писателей одна половина - евреи, а другая - еврейки.
И такой слюнявый был, когда стихи читал. Плюется - ужас! И обзываться любил… Шепчет тебе какую-нибудь гадость, думает, ты возбуждаешься. Но я к тому времени многое уже повидала: хочешь жить - умей вертеться. Я с ним должна была девочку жалкую полуголодную разыгрывать. Я от него по комнате вроде убегаю, а он вроде меня насилует. Как он насиловать любил! Боже ж ты мой! Его хлебом не корми, только понасиловать дай…
Сначала он придумал пустить меня по редакциям со своими стихами:– С твоей рожей они сразу тебя напечатать захотят. У них от сидения в редакциях постоянное возбуждение. Ты будешь действовать на них, как Вольтова дуга. Секретарем союза сделают! Первой поэтессой станешь!
А потом…– Нет, - говорит, - жаль мне тебя в писатели отдавать, тебя жиды испортят, к жидам уйдешь.
И вот тогда-то он решил использовать меня поинтереснее.– Есть ли, - говорит, - у тебя знакомые, такие же порядочные девушки?
Были у меня три знакомые лярвы.– Как же, - говорю, - есть! Три очень порядочные бедные студентки.
Оказалось, у него были важные друзья. И эти друзья придумали скидываться: как бы платили членские взносы. А он у них был вроде как казначей. Эти взносы он должен был нам передавать, а нас передавать своим важным друзьям.
Ну, что там происходило в его квартире и что там выделывали его друзья, - рассказывать не буду. Я уже сказала: гадостей не люблю. Хотя все-таки странно - солидные люди. Ну, да ладно - платили хорошо!
Но постепенно, гляжу, начинают платить поменьше. Я сначала смолчала. А он дает мне все меньше. И новых девушек требует. Я высказалась. А он мне в ответ:
– Знаешь, ты уже всем надоела. Мы разнообразия ищем. Без разнообразия нет творчества. Так что, жидовочка (он так теперь меня называл), будем расставаться.
К тому времени он на машине "Нива" стал разъезжать. И к этому названию слово "русская" приделал. Русская "Нива". Такой смешной. Друзья его важные устроили его на работу на Мосфильм - главным редактором в объединение. И вот гляжу, действительно не зовет он меня больше! Узнаю: он на Мосфильме с массовкой связался. Девица знакомая донесла, которая в массовке по холмам бегала. Поняла я, что меня умыли. Но я ведь не мама, я с цветочком возиться не буду. Короче, стукнула одному парню кое-что про его девушку, которую к поэту приводила. А у мальчика кое-кто кое-где был… Ну, и пошла раскручиваться машина. Наступил мой час. Зовет меня Г., тихонький, приветливый, вместо жидовки радостью называет, деньги сует и говорит: