Шрифт:
– А не хотите ли поглядеть на потрясающую гравюру: артист Гаррик, - да, да, сам великий Гаррик из восемнадцатого века, - в роли Гамлета у бюста Шекспира?
У меня дыхание перехватило! И вот мы в какой-то петербургской трущобе. Встречает старикан, открывает невообразимый сундук и вынимает… такое может быть только в Петербурге! Гравюра: актер Гаррик, этак подбоченясь, стоит у бюста Шекспира. Гаррик - очень хорош, но бюст Шекспира! Сразу спрашиваю:– Сколько?
– Пять тысяч, - отвечает старикан, - это ее цена.
Да я и сам вижу - ее цена. Но дорого! Я любил тогда пить, жить, любить. Пять тысяч! Я представил себе свалку бутылок водки - и отказался.
Я вернулся в Москву, но уже никак не мог отделаться от видения: стоит Гаррик, стоит, проклятый, и рядом - как живой, Шекспир! И понял - не могу жить. Дайте мне этот угольный сумрак! Дайте мне это лицо Шекспира! Какой-то расхристанный, лохматый Шекспир, и с таким веселым выражением! Клянусь, этот бюст лепили с натуры! Подайте мне этого беспутного Шекспира! Хрен с ней, с водкой. И я решил ехать. Весь следующий день я собирал деньги. Потом взял билет на двадцать третье… Было двадцать первое июня…
На следующий день началась война. А дальше - смерть, кровь, гибель. Стыдно сказать, но всю войну я помнил о гравюре.
Кончилась война - и я сразу приехал в Ленинград. Город, мой любимый город, был ужасен - в развалинах. Я пошел к художнику В.
– узнать адрес старика. Художника не было в живых. Я сидел за столом и слушал его жену:
– Я ждала его у подъезда, он пошел обменять на хлеб нашу последнюю золотую вещь - медаль Академии. От голода мы были сонные, как мухи. Потом я увидела, как он медленно-медленно возвращается по мосту. И я тоже с трудом, медленно-медленно, пошла к нему навстречу. Но мы так и не встретились. Он упал на моих глазах посреди моста.
Она рассказывала и торопливо ела, как ели тогда все ленинградцы, заметая ребром левой руки со стола крошки в правую ладонь и быстро отправляя их в рот.
Я не посмел спросить ее об адресе. Я пошел искать сам. Самое смешное: я нашел тот дом. Поднялся наверх - и сразу узнал квартиру. Я позвонил. Как стучало сердце: как в молодости перед свиданием… Но никто не открывал двери. Я позвонил опять, и снова долго не открывали. В отчаянии я жал на звонок. И вдруг за дверью раздались… да, да - шаги! Старик открыл дверь. Он даже не постарел, он просто высох: живой скелет - кожа да кости. Так тогда выглядели многие в городе. Старик поздоровался, а потом сказал:– Все умерли, я тут один живу, я плохо слышу.
И он повернулся и пошел в комнату.– Я актер Л., - сказал я, войдя в комнатенку.
– Да-да, я узнал вас…
Старик усмехнулся.– Она… есть?
– спросил я с замиранием сердца.
– Но если вы думаете, что она стала дешевле, - вы ошибаетесь!!
– Сентиментальная история!
– заорал Лысый и Отвратительный.
– Я хочу еще раз напомнить, граждане, у нас все-таки "Декамерон". Попрошу предложить что-нибудь этакое - в передовых традициях шестнадцатого века!
– Я расскажу о любви к иностранкам…
О ЛЮБВИ К ИНОСТРАНКАМ Нет, все-таки в иностранках что-то есть. В Японии, ночью, в гостинице едешь в лифте, а она - в кимоно, с розами, книжкой поднимается к какому-то счастливцу, который заказал по телефону читать ему эту книжку от бессонницы. Нет, нет, именно читать… То, о чем вы подумали - за это совсем другие деньги платят. Ах, это кимоно… Один мой знакомый, проработавший долго в Японии, по прибытии в Союз заставлял свою жену одеваться в кимоно и на коленях ползти к нему с огонечком для сигареты. Бедняга. Не мог забыть церемонию в чайных домиках. Представляете, картина: он сидит на полированной мебели с сигаретой в зубах, а она с зажигалкой, как бегемот в Африке, ползет к нему: сто килограммов задница, да еще в кимоно! Нет, друзья мои, иностранкой надо родиться. Особенно это касается всех этих камбоджийских и прочих малоазийских женщин. Я, когда оттуда приехал, с тоски перешел на балерин: они такие хулиганки в постели… А там, в моей Азии… Ах, эти раскосые глаза… Это тело розы с убийственной шелковой кожей… У наших - руки-ноги, а там - рученьки да ноженьки… Ну, да ладно!.. Значит, выхожу я как-то бухой из их кабака: обмывали торговое соглашение. Пил я всякую ихнюю гадость, закусывал тоже какой-то ихней пакостью - жареными воробьями и т. д. И вижу: недалеко от моей машины стоит Она. Ну, индийская принцесса абсолютно! Я ее поманил для смеха - и она, к моему ужасу, подходит! Я огляделся: никого. Сажаю ее в машину - и рванули. Вот как пьян был! Кладу ей руку на плечико… на коленку… Она молча перед собой смотрит, будто ничего. Хоть бы убежала, хоть бы послала. Я бы с облегчением ее отпустил! Ни хрена - сидит! Ужас! А во мне - любовь. И все сильнее! Чуток ее погладил рукой - а она так нежно провела щекой по моей руке. Я ведь пьян был, - а помню, все помню! А потом как взглянет: ну, Будда! Будда! Тогда я и решился: живем-то один раз! Отъезжаю в сторону, открываю багажник, потом гляжу на нее. Она молча вылезает и ложится в багажник. И как она там "сгруппировалась", не знаю, - на Востоке это умеют, - но уместилась в багажнике! Въезжаю в торгпредство. Учтите - с самого начала она ни звука не проронила. Только одни глаза. Господи, пощади! И вот я с дьявольской хитростью доставляю ее в квартиру. Жены нет - жена у отца в Союзе. Короче, стоим мы в комнате: она ни слова. Я ее раздеваю: она не шевелится. Только едва заметными движениями тела, да так ритмично, так нежно, будто в танце движется, помогает мне себя раздевать. Тут я еще выпил. Со страху! И еще. А она стоит - статуя. И когда я обнял ее, почувствовал запах сандалового дерева. И тут вдруг испугался. Влюблен-то влюблен, да ум остался. Думаю, взял ты ее у кабака. А у тебя жена. И не просто жена, а дочь такого-то. Если наградишь ее - тебе башку, как цыпленку, отвертят. Нет, думаю, предосторожность. И хоть пьян был, как паскуда, сил хватило развести ванну. Причем - кипяток, чтоб все бактерии - на фиг! Высыпаю туда пакет марганцовки - чтоб добить эти самые бактерии. И сажаю Будду в черно-красную ванну из марганцовки. А сам иду добавить. Налил раз - порядок. Налил два - стакан из рук на ковер! Полез я за стаканом… а когда глаза открыл - уже утро. Встаю. Чувствую: что-то было. А что было - не помню! Пытаюсь вспомнить - не могу. Иду на кухню, выпиваю рюмашку, ставлю кофе. Иду в ванну принять холодный душ. Открываю дверь - цепенею: в ванне сидит прекрасная девушка, абсолютно голая… И молча смотрит перед собою… Тут, естественно, все вспоминаю. Ну, хрен со мной, дураком. Но она-то… Она-то… Сидит голая в остывшей, кроваво-черной воде точь-в-точь в той же позе, как я ее туда посадил. О подлинная женственность! Как жить после этого? Ну, дальше - про утро, про все, что было, про торгпреда, развод и т.д., и т.п.– хрен с ним, это неинтересно! От любви к иностранкам перешли к другой диковине - к любви к математике. О ЛЮБВИ К МАТЕМАТИКЕ
– Я принес сюда… да, да, принес - старую тетрадь, исписанную стершимся от времени простым карандашом, - начал глухой голос.
– Я обнаружил ее в бумагах покойного отца. Когда я прочел ее впервые, тотчас позвонил нашему Д. Узнав, что написано в тетради, он немедленно примчался. Было утро, но Д. уже был пьян. Впрочем, тогда он всегда был пьян. Прочитал тетрадь и не сказал ни слова. Просто молча положил обратно в стол и ушел. Но с тех пор каждый раз, когда Д. приходил ко мне, он требовал эту тетрадь. Он знал ее наизусть…
Эта тетрадь - о предсмертных днях Велимира Хлебникова, любимого поэта нашего незабвенного Д.
Я часто думаю: кто создал эту тетрадь? Была ли она написана с предсмертных слов самого поэта его другом, художником Митуричем, в доме которого Хлебников окончил свои дни? Или женой Митурича? И наконец, кто вставил в эту тетрадь подлинные письма поэта-символиста Городецкого и ответы наркома Луначарского? И кто соединил их с "Досками Судьбы" самого Хлебникова? Я этого не знаю, да никогда и не пытался узнать - я слишком ценю тайну. Одно, повторяю, ясно, тетрадь эта создавалась в самые последние дни таинственнейшего из поэтов - Велимира Хлебникова.