Шрифт:
Этот тексточек - в бодреньком стиле моего знаменитого знакомца Д. и модной тогда литературы из журнала "Юность" - написал я в 197… году. И ведь нравилось! Ужас!
Но все-таки самое ужасное - ощущение, что все это происходило буквально вчера! Десятилетия как не бывало!
Продолжаю сладостную игру… Выдергиваю новые листики из коробок. "Ф е в р а л ь 1 9 7 … г о д а. Разговаривал с Х. Встретил Н. Любил О.". А это - тоже февраль, но уже черт знает какого года… А вот - март: тоже разговаривал… тоже встретил… тоже любил… Ба! Но оказывается - это было двадцать лет назад! И клянусь, опять ощущение: буквально вчера! Все вчера! Год начался… Год прошел… Суббота… Уже январь… Нет… уже декабрь… Еще один год! Жизнь только начинается, и вот уже "земную жизнь пройдя до половины"… Но оказывается, она опять только начинается! Тридцать пять… Сорок… Сорок пять! И вот уже - "жил-был я"? Нет, оказывается, жизнь опять только начинается! Забавное устройство: мясорубка из дней. Ощущение времени создают только покойники. Почему-то упоминание о смертях тотчас наводит порядок в этом безумии дат. "1 9 7 … г о д а, 2 2 ф е в р а л я. Смерть Д. Звонит телефон. Звонит распроклятый. Три дня после ее ухода у меня был выдернут шнур - переживал… И все-таки сегодня включил, не выдержал. Старая вера: а вдруг случится… хоть что-нибудь! Беру трубку. В ответ - мужской голос. Это режиссер. Друг юности. Я зову его Лысый и Отвратительный. У него ядреный череп, мерзейшее лицо. И все это - на коротком мускулистом теле. Гомункулюс.– Привет!
– говорю я и почему-то спрашиваю эпически: - Ну, что делаешь?
– Не знаю, - радостно отвечает он, - может быть, мальчика, а может быть, девочку… Я звоню тебе третий день подряд. (Я молчу.) Ты пойдешь… сегодня?
– Куда?
Молчит в трубке, потом говорит с изумлением:– На… похороны.
Я холодею. Кто умер? Он выдерживает паузу, чтоб было поэффектней. И сообщает:– Ты что, действительно… не знаешь? Д. повесился в Доме творчества в Голицыне.
– Боже, - говорю я, сразу охрипнув.
Именно так надо говорить в этих случаях. И тут в душе возникает какое-то детское ликование, ну, как в школе: кого-то вызвали к доске, не меня!
– В три панихида в Доме литераторов.
– Я приду. (Я по-прежнему хриплю.) Конечно, приду.
– И не забываю прибавить: - Ужас!
Иду мыться. Д.
– покойник!.. Д. уже проставили цифирку после загадочной черточки (1939 - 197…). С Д.
– все ясно: рассчитались. Он уже не участник в общем нашем вопле. Отвопился. Я знаю Д. …Впрочем, теперь следует употреблять "знал"!
– знал с детства…
…Я бегу… бегу… бегу по коридору, - какой огромный был этот коридор, в котором мы играли в жмурки, коридор гигант-ской коммуналки с тазами и велосипедами, вздернутыми под потолок. И Д. бежит навстречу мне. Д.
– с завязанными глазами, но он подсматривает из-под повязки, чтобы вовремя схватить в протянутые руки ту прелестную девочку с бантом, которая так безумно нравится мне и которая потом будет спать с ним!
Проставили цифирку!.. А вот незадолго до проставления цифирки, в августе 197… года… Я еду на машине. Вижу Д.: он идет по улице. В огромных нищих дерматиновых туристских ботинках. Вокруг горла обмотана какая-то тряпка. В вытертом кожаном пальто зобом торчит его живот. Д.
– с… животом! Спортсмен, легконогий Ахиллес, омархайямный ловелас, друг Вакха и Венеры - и с животом! Как он умел влюбляться! Он был всегда влюблен: в женщин, в погоду, в дождь, в дерево. "Если бы мне нечего было любить, я любил бы ручку от двери". И вот он бредет, выставив зоб-живот, в своих чудовищных хипповых ботинках. Какой там, к черту, хиппи! Это идет подлинная грязь и одиночество. Это идет российский писатель в несчастье…
Но если бы вы знали, что такое это несчастье: когда за окном ветер метет белую гадость и надо просыпаться, а горло болит, и рот загажен после попойки, и кто-то давит тебе коленом в грудь. Теперь я тоже знаю…
Я выхожу из ванной. Значит, Д. удавился в Доме творчества… Нашел где! Как он взбирался на стол в этих своих туристских ботинках… отодвинул лампу… и… И его ноги висят над письменным столом. Негнущийся дерматин, развязавшийся шнурок, ком земли отваливается от ботинка, грязь с ботинка падает на "последние строки".
Делаю зарядку… Все-таки пошло - вешаться в Доме творчества, пугая и без того перепуганных писателей. Пошло висеть над собственной рукописью. Со всей прямотой заявляю: мне не нравится! А почему не сказать об этом прямо? Да, Д.
– покойник! И что с того? Кажется, так сказал великий русский писатель: "Что это за профессия такая - покойник, что о них надо говорить только хорошо?"
Нет, я отлично понимаю, уйти из нашей замечательной жизни не так-то просто. Револьвер у нас в лавочке не купишь. Поэтому, конечно, приходится, так сказать, изыскивать варианты. Я вхожу в его положение, но… Но, озирая разнообразные самоубийства последнего десятилетия, обязан отметить: в это дело у нас уже внесено должное разнообразие. К примеру, прозаик Л. решил всех нас покинуть. Проходя по Каменному мосту, перегнулся через перила и птицей - нырь в Москву-реку! А вот прозаик З. как хорошо собой распорядился! Вышел на балкон кооперативного дома и, продолжая поболтунчики с супругой о суетном, начал клониться за решетку балкона. Бац - и… полетел вниз, а точнее, вверх, "в звезды врезываясь".
А драматург Б.? Тоже привнес свой шарм в эти полеты в вечность. Надо сказать, он был средний драматург, безвестный. Уж никак не сравнить с нашим блестящим Д. Но как умно обошелся с финалом пьесы! Сначала прелестно отужинал в ресторане аэровокзала. Потом вышел в зал ожидания с бутылкой портвейна. В портвейне растворил кучу таблеток снотворного. И комфортно, усевшись в кишащем людьми зале, попивая портвейн "Три семерки", медленно подыхал среди топотни, плевков в близстоящую урну и храпа пассажиров. И, отлетая от нас, как он, должно быть, хохотал, слушая все эти объявления о вылетах самолетов. Каким дрянным каламбуром звучали для него слова о задержках рейсов… Он-то знал: его рейс прибудет вовремя!
А история юных операторов из ВГИКа! С каким вкусом распорядились ребята собственной жизнью! Выехали за город, на лоно природы, погуляли вволю, даже любовью насладились. И когда солнце уже начало заходить за горизонт, эти "теплые русские юноши" вошли в зеленую рощицу и развесили себя по деревьям. И висели красными фонариками (все в красных рубашках) среди веточек, листочков, птичек всяких! Недаром операторы! Но, главное, умно и предусмотрительно: в самом начале жизни, в расцвете - раз, и убежали с планеты.