— Ты не бойся. Я справлюсь.

— Я знаю, — ответила она.

Возможно, если бы она знала, что это — их последний разговор, то бросилась бы ему на шею, начала причитать, ахать и охать… Но скорее всего, нет. Она бы так и стояла на месте, вытирая полинявшим передником красные натруженные руки. У нее никогда не было чувства, что они чего-то НЕ УСПЕЛИ. У них все было ХОРОШО.

— Пока, — сказал Шериф и, не оглядываясь, пошел к машине.

Часы у него на руке показывали десять минут седьмого.

— Ну вот, пожалуй, и все, что я вам вкратце хотел рассказать про бешенство…

У Левенталя округлились глаза. «Вкратце»?!! Старый дурень болтал без устали час с лишним и, если бы он время от времени не щипал его за локоть, вещал бы еще столько же.

Левенталь не стал ждать милостей от природы, он запрыгнул Тамбовцеву на колени, оттеснил от микрофона и сказал:

— Спасибо Валентину Николаевичу за полезную и содержательную лекцию.

— Да ухожу, ухожу, — пробурчал Тамбовцев, выбираясь из-под тщедушного Левенталя. Его переполняло ощущение хорошо сделанного дела. Теперь — он был уверен на сто пятьдесят процентов, как любил говорить Шериф, — никто и носа не посмеет высунуть на улицу. Конечно, кое-где пришлось приврать. Откровенно говоря, он ни разу не видел больного бешенством. Больную собаку — видел. Восемнадцать лет назад. А человека — нет. И уж тем более он напрочь забыл все симптомы этой страшной болезни. Когда-то он учил это в институте…

В институте… Одно из самых ярких воспоминаний — первое занятие по анатомии. На столе из блестящей нержавейки лежит мужской труп, и девчонки сразу делятся на три неравные группы: первые, самые многочисленные, стараются не смотреть на синий сморщенный член, вторые, их поменьше, смотрят с любопытством, а две оторвы — самые прожженные, он это понял с самого начала, так потом и оказалось, — деловито переворачивают его пинцетом, выражение их лиц говорит: «Ничего особенного».

Про бешенство он помнил только то, что это — страшная и неизлечимая болезнь. И еще — слово «водобоязнь», лежащее на полке памяти где-то неподалеку от «бешенства».

В конце концов, на что человеку дана фантазия? А она его сегодня не подвела.

Не зря выпил. Для вдохновения. Пошло на благо: все, до последнего грамма.

Тамбовцев наклонился — при этом он весь покраснел и коротко хрюкнул — и галантно поцеловал пухлую ручку мадам Золовкиной.

— Валентин Николаевич! — Золовкина говорила шепотом, но все равно как-то ухитрялась пищать. — Вы не проводите меня до дома? А то я одна боюсь.

Тамбовцев подкрутил несуществующие усы и, молодцевато тряхнув седой головой, ответил:

— С удовольствием, Татьяна Александровна! — Он сложил калачиком левую руку и повернулся к ней. — Вот только… Одно маленькое «но»… Ваш муж, мой шер, он такой ревнивец… Что он скажет, увидев нас вместе?

— Да ничего не скажет, — махнула рукой Золовкина. — К вам-то уж точно ревновать не будет.

«Старая корова! Молотом — в лоб, серпом — ниже пояса. Неужели я настолько стар, что ко мне нельзя приревновать?» — с досадой подумал он, а вслух сказал:

— Спасибо за комплимент, благоуханная!

Золовкина украдкой обнюхала подмышки, от Тамбовцева это не укрылось. Он снова повеселел.

Один-один. Натуральная корова! Когда-нибудь ты поймешь, что я был самым галантным кавалером в твоей скучной жизни. Вон муженек-то твой перепугался. Не пришел тебя встретить. И только доблестный рыцарь Тамбовцев оказался настолько благороден, что согласился доставить твою тушу до дома в целости и сохранности. Когда-нибудь ты это поймешь. Но будет поздно! По сути дела, уже поздно. Мое сердце отныне принадлежит другой.

— Пойдемте, Татьяна Александровна. Она взяла его под руку, и они медленно побрели по школьному коридору. Часы на стене показывали четверть седьмого. До того момента, когда город полностью погрузился в черное, убийственное безумие, оставалось всего несколько часов.

Шериф проехал вдоль Центральной улицы и не увидел никого. Изредка на шум мотора отдергивались занавески на окнах, и за стеклом мелькало чье-то испуганное лицо, но тут же занавески задергивались снова, и лицо исчезало.

Даже собаки лаяли приглушенно: хозяева выгнали их из будок и заперли в сенях, опасаясь бешеного пса.

Хорошо. Пока все идет, как надо. Мне будет спокойнее, если все будут сидеть по домам. Пусть городок вымрет, как перед набегом индейцев, Шериф сам разберется, что к чему.

Баженов медленно катил по Горной Долине. На перекрестках он притормаживал и внимательно оглядывал переулки. Пусто! Молодец Тамбовцев! И он — тоже молодец. Версия с бешенством прокатила на «ура». Когда он на все сто пятьдесят процентов будет уверен, что город на замке, тогда выступит в сторону «дальнего» леса, чтобы перекрыть дорогу этой светящейся дряни.