Она не чувствовала ни ненависти, ни злобы. Она просто знала, что нужно делать.

И когда в окне появилась голова, а потом и сам Волков по пояс, она не сдвинулась с места, не закричала, не заплакала. Не сказала ни слова.

И когда он полез в дом, скаля в ухмылке гнилые зубы, она молча шагнула ему навстречу и подняла пистолет.

Ухмылка слетела с его лица, губы задрожали, а глаза стали белыми, как бумага. Он барахтался в оконном проеме словно жук, приколотый булавкой к листу картона. Он шевелил губами, что-то шептал, говорил, угрожал. Но она не слушала.

Она медленно, как учил муж, подняла пистолет и прицелилась прямо в лоб. И — плавно, без рывков — нажала на спуск.

Волков дернулся, и оконное стекло забрызгало кровью.

Волков дернулся еще раз и затих.

Анастасия подошла к нему, задрала халат, уперлась крепкой — немножко полноватой, это есть, никуда не денешься — ногой Волкову в грудь и вытолкнула тело наружу.

Затем она бросила пистолет на пол и опустилась на кровать рядом с Васькой. Они сидели молча, крепко обняв друг друга.

Мип вокруг них застыл, и время остановилось.

Ружецкий не стал считать до ста. Какой может быть счет, если в доме Шерифа что-то творится? Что именно, он не знал, но добра не ждал.

Ружецкий бросился следом за Леной и Тамбовцевым. Он был свидетелем странной сцены между Леной и Пинтом. Тамбовцев почему-то стыдливо отвернулся, словно это были объятия двух влюбленных.

Да, это могло походить на объятия двух влюбленных, если бы не замешательство, которое Ружецкий увидел в глазах Пинта. Нет, здесь было что-то другое.

Пользуясь моментом, Ружецкий прокрался ему за спину и тихонько взял ружье. Он поднял голову: Лена смотрела на него из-за плеча Пинта. Она все видела. Но молчала. Наоборот, она даже слегка кивнула. Или ему это показалось? Как бы то ни было, Ружецкий должен был спешить. Сын ждал его в зарослях орешника. Ему была необходима помощь.

Ружецкий взял ружье и, затаив дыхание, отступил в тень. Он сделал несколько неуверенных шагов, каждую секунду ожидая грозного окрика: «Стой! Куда?» Но все было тихо.

Тогда Ружецкий развернулся и побежал — туда, где они с сыном делали первую в его жизни рогатку.

Пожар начался с южной окраины города. Сначала показалось, что стало светлее. «Рассвет? Уже рассвет?» — подумал Тамбовцев.

Нет. Небо над его головой было непроницаемо черным, а на юге словно полыхали зарницы. Но это были не зарницы, а отблески пламени.

Первой загорелась хибарка, где жила усатая Белка. Она вспыхнула, как сухой стог сена, с той разницей, что у огня был странный голубоватый оттенок.

Затем занялись еще сразу несколько домов. Все начиналось с маленького голубоватого огонька.

— Что это? — сказал Тамбовцев, указывая на юг. Ответа не требовалось. Все и так знали, что это. Пинт стряхнул овладевшее им оцепенение.

— Надо вывести их на улицу, — сказал он, указывая на дом Шерифа.

— Да, да, — засуетился Тамбовцев. — Пойдемте, коллега. Поможем.

Пинт, не оборачиваясь, протянул руку к забору. Пальцы схватили воздух.

— Черт! — он оглянулся. — Где ружье? Здесь было ружье. Где оно?

Он переводил взгляд с Тамбовцева на Лену. Тамбовцев пожал плечами. Лена молчала.

— Что такое? Оно исчезло.

Исчезло вместе…

Он огляделся. Так и есть — Ружецкого нигде не было.

Видимо, он улучил момент и потихоньку стянул ружье.

— Коллега! — послышался голос Тамбовцева уже из-за ограды. — Вы машину водить умеете?

— Нет, — ответил Пинт и направился к воротам.

Тамбовцев обогнул машину и повернул за угол дома. Пинт услышал, как он громко засопел.

Из-за спины Тамбовцева он увидел неестественно вывернутые ноги в ковбойских сапогах. Подковки на каблуках таинственно мерцали, словно хранили какую-то страшную тайну. Но тайны никакой не было: Шерифа убили.

На широкой спине расплылось темное пятно, а шляпа… Пинт понял, что шляпу лучше не трогать. Лучше не видеть того, что под ней.

Он осторожно обошел тело, чувствуя, как внутри него что-то оборвалось. Что-то безвозвратно погибло.

Со смертью Шерифа пропали закон и порядок, поддерживавшие Горную Долину. Да и сам город трещал по швам. Он погибал, охваченный рыжими языками пламени. Деревянные дома горели, как щепки, поднимая в небо столбы дыма и тучи искр.