Ощутив какую-то нереальность происходящего, Денис протер глаза.

Теперь меч, все еще в руках старого жреца, переместился ниже и дотронулся до раны на колене. На сей раз, когда его коснулся обнаженный металл, человек на кровати резко втянул в себя воздух, словно испытал какое-то чрезвычайно острое ощущение; секунду спустя он медленно и облегченно выдохнул. Но глаза его так и не открылись.

Теперь жрец водил кончиком меча над телом лежащего, не касаясь кожи. Острие снова замерло — точно над сердцем. Денис видел, как дрожат руки старого жреца, словно он с трудом удерживает тяжелое оружие — хотя ему подумалось, что этот меч не следует называть оружием. Интересно, а что произойдет, если замахнуться им на врага?

Еще раз кончик меча застыл, добравшись до покрытой шрамами культи давно потерянной руки. Потом прикоснулся, и из нее, к новому удивлению Дениса, потекла кровь — тоненькой ниточкой. И снова лежащий судорожно вдохнул.

Кровотечение остановилось само по себе, почти столь же быстро, как и началось. Теперь старый жрец спрятал лезвие в ножны и протянул помощнику, который вновь уложил меч в деревянный посох.

Лицо старика было бледным, как будто исцеление отняло у него часть сил. Однако он не стал отдыхать, а сразу наклонился и принялся осматривать мужчину, которого только что лечил. Затем укрыл пациента одеялом до подбородка и выпрямился.

— Он выздоровеет, — объявил старый жрец, — но должен отдыхать много дней, ибо был уже почти мертв, когда его коснулся меч Милосердия. Ему потребуется хорошая пища. Вы-то сможете его как следует кормить, но даже при этом ему понадобится время, чтобы восстановить силы.

— Мы благодарим вас от его имени — как бы его ни звали. А теперь не хотите ли поесть? Потом мы уложим вас спать.

Старик угрюмо отклонил приглашение.

— Спасибо, но мы не можем остаться, даже чтобы поесть, — Он покачал головой. — Если, как ты сказал, этот человек и был очередным курьером, то, боюсь, тебе придется искать ему замену.

— Найдем, — заверила хозяйка.

— Хорошо, — отозвался старик и помолчал, хмурясь. — Прежде чем мы уйдем, я должен сказать тебе еще кое-что. — Он снова смолк, на сей раз пауза длилась дольше, словно ему требовалось собраться с силами, прежде чем сообщить тяжелое известие. — Мыслебой попал в руки Темного короля.

В мастерской воцарилась тяжелая и многозначительная тишина. Денис отчаянно пытался вспомнить, что говорится в разных балладах и легендах об оружии с именем Мыслебой.

Первым делом ему пришла на ум известная всем песнь:

Меч Мыслебой пригодится любому…

(Если любой не боится обломов).

Боги смеются, и боги играют,

Верят — мечами они управляют…

Меч этот так запудрить мозги рад,

Что бога самого отправит в ад.

— Боги и демоны! — громко выругался Кортене. Его лицо стало мрачным и серым, а такого взгляда хозяина Денису еще не доводилось видеть.

Чуть позже жрецы в белых рясах попрощались и ушли.

Денис запер за ними дверь, уложил поперек нее брус и повернулся. Хозяин стоял посреди мастерской, опустив ладонь на деревянный футляр меча, прислоненный к дымоходу. Он внимательно его разглядывал, словно оценивал перед покупкой.

Хозяйка вернулась в комнату Дениса проведать раненого. Юноша, когда вошел следом за ней, увидел, что мужчина теперь спокойно спит, а щеки его уже слегка порозовели.

Вернувшись в мастерскую, Денис подошел к хозяину, чье настоящее имя (и в этом Денис теперь почти не сомневался) было вовсе не Кортене.

— Что мы теперь станем делать с мечом, господин? Возможно, я лезу не в свое дело, но… — Очевидно, теперь эта проблема стала и его делом, а смысл вопроса заключался в том, как поведут себя хозяева, признав этот факт.

Хозяин ответил ему взглядом, говорившим, что он понял подтекст фразы. Но сказал лишь:

— Прежде чем волноваться о мече, нам нужно завершить одно небольшое дельце. Как твоя рука?

Денис согнул руку и ощутил лишь легкую остаточную боль.

— Вполне нормально.

— Вот и хорошо.

Хозяин обошел большую перевернутую скамью и откинул парусину с того, что осталось скрытым от глаз служителей Эрдне.

Как все-таки удачно, подумалось Денису, что дом стоит у самой реки, а ночь темная и дождливая.

Погоня под палящим солнцем была долгой, но юноша, ставший в ней дичью, понимал, что она не затянется.

Километрах в двадцати позади они напоролись на засаду, в которой погибли трое спутников юноши и все их ездозвери, и далее он брел пешком по суровой пустынной местности, задерживаясь лишь время от времени, чтобы устроить собственную засаду или перевести дыхание, когда выбивался из сил.

На спине у него болтались легкая котомка, лук и колчан. С пояса свисала небольшая фляга, уже почти пустая — как раз это и было одной из причин полагать, что вскоре погоня должна так или иначе завершиться. Обветренное лицо молодого мужчины мешало точно определить его возраст, но он скорее приближался к двадцати, чем к тридцати. Одет он был как солдат, или, точнее, как партизан, и положение, в котором он оказался, было ему столь же привычно, как и одежда. Он был высок, широкоплеч, с серо-голубыми глазами и светлой короткой бородкой, еще несколько дней назад аккуратно подстриженной. Переброшенный через плечо лук смотрелся как оружие, которым часто и умело пользовались, но в колчане рядом с ним осталось лишь три стрелы.