Истерзанный, покрытый ранами и укусами труп епископа Майнцского лежал в железной клетке на заднем дворе дворца халифа.

— В точности такой, — закивал Бардия. — Ух и злющий будет ифрит! Не забудь на ночь прятать его под землю, а еще лучше держать его в каменном саркофаге с плотно прилегаю щей крышкой.

Вечерело. Труп начинал пованивать. Халиф с сомнением покрутил кривым саблевидным носом.

— Ладно, — сказал он важно, — придем сюда в полночь и посмотрим, оживет ли он. Если да, то можешь взять своего мальчишку и убираться отсюда! Если же ты, маг, вздумал одурачить своего халифа, то участь твоя будет еще страшнее, чем участь этого старика.

— О, достославный халиф! — воскликнул Бардия, кидаясь перед ним на колени. — Дозволь мне лишь побеседовать с этим юношей и узнать, насколько глубоко простираются его познания в древних языках.

— Спрашивай! — дозволил халиф.

— Согласен ли ты повиноваться мне, если я пообещаю, что спасу твою жизнь? — спросил маг по-древнегречески.

— Если спасешь, обещаю — отвечал молодой человек на языке Гомера и Евклида.

— Тебе придется сегодня ночью убить одного охранника, — маг перешел на халдейский.

— С удовольствием сделаю это, во славу Христову, — отвечал молодой человек на том же языке.

— Тогда пади на колени, болван, и склони голову..

Юноша так и поступил, и, когда дряхлый колдун возложил ему на голову свои костлявые длани, Зигфрид с изумлением ощутил, как ему за шиворот скользнул какой-то острый металлический предмет.

До поздней ночи в городе продолжалось празднество. После того как воины халифа забрали в разоренном лагере крестоносцев все более-менее ценное, пришла пора пограбить и простому люду. Муравьиная процессия протянулась из лагеря в город. Люди тащили абсолютно все — мертвецам в этом мире уже ничего не требовалось. К ночи в лагере бывших бойцов за веру остались лишь обнаженные трупы людей и лошадей. Слетевшиеся со всей округи грифы и подходящие отряды гиен нетерпеливо ждали, пока люди уступят им свое право на добычу.

В ту ночь халиф Малик-уль-Хасан испил много испанского и итальянского вина из трофейных запасов. Во всех домах продолжалось веселье, даже последние из бедняков позволили себе поесть мяса. Городских ворот не запирали — опасаться было некого.

Полуголые танцовщицы хороводом вились перед троном халифа. Заздравные тосты сменялись напыщенными одами придворных поэтов, те — выступлениями факиров, огне— и шпагоглотателей.

— Однако уже время! — халиф посмотрел на придворного астролога, который следил за небом и тщательно измерял расстояния между светилами при помощи прибора, смахивавше го на циркуль.

Астролог согласно кивнул и объявил, что, согласно его вычислениям, вот-вот наступит полночь.

— Идемте посмотрим на ифрита, — распо рядился халиф. — Показывай, Бардия. Где этот паршивец? Однако маг, весь вечер постоянно суетившийся под ногами, куда-то исчез. Раздраженный халиф в сопровождении свиты широкими шагами пошел к клетке.

Разочарованию его не было предела. Обезображенный раздувшийся труп по-прежнему лежал там же, куда его бросили. Халиф рассвирепел.

— Найти немедленно эту старую обезьяну и прикончить на месте. Десять дирхемов тому, кто первый заколет его.

— Взгляни, о средоточие мудрости! — в изумлении прошептал визирь. Халиф обернулся к клетке и оторопел.

Мертвец зашевелился. Руки вначале оперлись на землю, затем поднялся торс, и наконец уже все тело стояло на нетвердых ногах. Глаза бездумно устремлены в пустоту, рот открывается, как у рыбы, брошенной на берег, руки беспрестанно ощупывают себя и воздух вокруг, словно ища какой-то опоры. На мгновение халиф ощутил себя очень неуютно, но стража, по мановению руки визиря, взяла его в кольцо, выставив копья.

Наконец мертвец нащупал один из прутьев решетки и сделал шаг вперед.

Гриф, сидевший на трупе герцога Брабантского, не ведал, каким благородным мясом он утоляет свой голод. Он давно наметил себе этот аппетитный труп, собратья и не думали ему мешать, пищи вокруг было хоть отбавляй. Лишь пронырливая гиена попыталась, было, оттяпать два пальца, сложенных в молитвенном жесте, но гриф пребольно тюкнул ее клювом по черепу, и та откатилась, жалобно скуля. Другие гиены ее не поддержали. Каждый в лагере крестоносцев был занят своим делом: кто выгрызал внутренности, кто обгладывал ребра, кто лакал кровь.

Внимание грифа привлекали глаза герцога: большие, вытаращенные, устремленные в небо, в коем он, казалось, искал защиты от неожиданно напавших исчадий ада. Выковыряв правое глазное яблоко, гриф с удовольствием проглотил его и стал приноравливаться ко второму, но тут его что-то смутило. Ему показалось, что покойник зашевелился.

Такого явно не могло быть. Туши не шевелятся, — уверял его инстинкт и весь прошлый жизненный опыт. Туши потому и туши, что в них нет жизни, нет опасности, а, напротив, много вкусного и аппетитного мяса. Если туша шевелится, значит, это еще не совсем туша и кушать ее нельзя. Надо подождать, пока она издохнет, полежит и станет издавать приятный запах, тогда это будет нормальная, полноценная туша… Но эта туша была мертвее мертвой, она воняла, единственный оставшийся глаз, не двигаясь, уставился в небо.