В одной из газетных колонок, где печатается экспресс-информация о разного рода чрезвычайных происшествиях, было помещено краткое, буквально в две строчки, сообщение о пожаре, в котором сгорело одно из домовладений в районе Семидесятой улицы. Информация эта настолько мизерна, что понять из нее ничего невозможно.

Ну хорошо, а где же ее статья? За последние полтора, а то и два года в ее журналистской практике не было ни одного случая, чтобы ее материал вдруг спешно изъяли из номера – так, как это случилось сейчас.

Они сделали это, даже не известив Колхауэр, как будто она была начинающим репортеришкой, а не журналисткой первого ряда, которую знают уже далеко за пределами солнечного штата Калифорния.

Вот почему она была так удивлена.

Судорожно вздохнув, Колхауэр протянула руку к телефонному аппарату, установленному здесь же, в одном корпусе с автоответчиком и цифровым магнитофоном. Она хотела позвонить в офис главному редактору или же попытаться дозвониться ему в машину, если он еще не добрался до офиса. Стала набирать его номер, но тут же дала отбой, решив, что свяжется с Донованом несколько позднее, – если, конечно, до этого не позвонит кто-то из газеты, чтобы объясниться с ней, – либо сама заявится в редакцию после брифинга в штаб-квартире ДЕА.

Если бы кто-то в этот момент смог проникнуть в ее мысли, он наверняка бы счел эту молодую женщину сумасшедшей. Она думала сейчас об очень странных вещах. И при этом в ее голове выстраивались такие цепочки, а из глубин подсознания всплывали такие образы, что ей самой сейчас было не по себе.

Очень неприятно, когда из твоей жизни выпадает кусочек времени. Почти трое суток, с пятого по восьмое сентября. Об этом отрезке времени в ее памяти сохранились лишь очень и очень смутные воспоминания. По существу, почти никаких воспоминаний. Элизабет до сих пор не знала, где она провела эти трое суток, почти целиком выпавших из ее памяти. А все ее усилия прояснить для себя этот необъяснимый провал не принесли никаких результатов.

– Кажется, я схожу с ума… – негромко произнесла Колхауэр. – Еще немного, и мне станут мерещиться черти…

Она открыла ключом нижний ящик стола. Там, в одной из коробок, где хранились компьютерные дискеты, завернутая в клочок бумаги лежала шприц-ампула, которую она привезла из Фриско. Эту штуковину ей дал Гарри Ховард, собрат по журналистскому цеху. В Штатах не было другого человека, который знал бы столько же о наркотиках. Он писал на эти темы уже лет двадцать и был признанным авторитетом в этих вопросах; причем знал такие вещи о наркотиках всех сортов и видов, которые зачастую были неведомы самым крутым экспертам Бюро.

Элизабет, в который уже раз стала разглядывать шприц-ампулу, заполненную неизвестным ей веществом, – жидкость имела странноватый алый окрас и как будто даже слегка светилась изнутри. Спустя несколько дней после труднообъяснимого провала в ее памяти она созвонилась с Ховардом, с которым была давно и близко знакома, и попыталась получить у него консультацию по телефону. Она подозревала, что глубокий провал в ее памяти как-то связан с наркотиками либо психотропными препаратами, хотя и не понимала, как такое могло случиться, – сама она, естественно, никогда не ширялась, и не то что «колес», но даже безобидных лекарств не принимала, поскольку от всего лечилась теплым молоком с медом.

Ховард тогда резко оборвал ее буквально на второй или третьей фразе, сказав, что это не телефонный разговор. Еще он сказал, чтобы она, не теряя времени, заказала билет на ближайший авиарейс в Сан-Франциско и что он сам встретит ее в аэропорту.

Когда она прибыла во Фриско, Гарри заставил ее в подробностях рассказать всю эту историю, которая так ее встревожила. В какой-то момент Элизабет даже пожалела, что прилетела к нему, потому что собственный сбивчивый рассказ показался ей полной ерундой. Но Ховард отнесся ко всему услышанному более чем серьезно. Его насторожило то, что этот случай произошел с Колхауэр тогда, когда она стала собирать информацию об одной из ветвей Церкви сайентологов, отколовшейся от материнской организации и ушедшей в глубокое подполье. При этом, задействовав кое-какие свои связи, попыталась сама выйти на адептов этой Новой церкви. И не исключено, что эта ее попытка удалась, хотя, в силу определенных причин, никаких воспоминаний о том в ее памяти не сохранилось.

Ховард высказал предположение, что его коллегу из Лос-Анджелеса подвергли воздействию очень сильного психотропного препарата. Именно от него Колхауэр впервые узнала о существовании супернаркотика «джанк», жертвой воздействия которого скорее всего она и стала. Но даже такой крупный знаток, как Ховард, не обладал сколь-нибудь полной информацией об этом таинственном препарате. В то же время он предупредил Колхауэр, что даже с теми отрывочными сведениями, которыми она теперь располагает, нужно обращаться крайне осторожно, потому что сама история препарата «джанк» являет собой, по его мнению, одну из самых крутых, са-мых опасных тайн современности.

Напоследок Ховард вручил ей эту шприц-ампулу. Он сказал, что у него были схожие проблемы, что кто-то пытался им манипулировать. Если ей действительно ввели в кровь порцию «джанка», то это вещество алого цвета, являющееся своеобразным противоядием, поможет ей «очиститься», частично или даже полностью – он испытал антидот на себе, после чего убедился в его действенности. В любом случае, сказал он, эта штуковина не опасна для жизни, даже наоборот, а потому она может смело сделать себе инъекцию – хотя бы для профилактики.