Шрифт:
— Но если берут у кого-нибудь то, что ему принадлежит, и не хотят отдавать, то он же вправе…
— То он вправе жаловаться, хотите вы сказать?
— Ну да, конечно.
— Вы ошибаетесь, сеньор Нуньес, допустим, например, что генерал Мансилья не пожелает выдать вам закладной на свой дом.
— Но раз он уже получил деньги…
— Прекрасно, но допустим, что он так сделает.
— В таком случае…
— Он будет подлецом, хотите вы сказать?
— Сеньор!..
— В сущности, вы хотели сказать именно это. В течение последних пяти лет мы видим кругом сколько таких примеров, так поступало и правительство, и духовенство, и выборные, и масса частных лиц, живущих под крылом Росаса.
— Но все же власти могут его принудить к исполнению добровольно принятого им обязательства.
— Да, конечно, судебная власть могла бы сделать это, но правительственная не прибегнет к столь строгим мерам, есть девяносто девять шансов против одного, что она примет сторону зятя его превосходительства. Поняли вы теперь всю важность этого дела, сеньор Нуньес?
— Да, — отвечал старик, не подымая головы, стыдясь того, что он не в состоянии предъявить своих прав.
— Итак, если генерал Мансилья не пожелает исполнить своего обязательства, то вы не обращайтесь к властям и не вступайте с ним во враждебные отношения.
— Я последую вашему совету, — сказал старик, бледный и расстроенный, увидев в словах своего собеседника тревожную для себя истину.
— Простите меня, это не совет, сеньор, а только мнение преданного вам человека.
— Благодарю, сеньор дель Кампо, я очень уважаю мнение честных людей, будь они стары или молоды, — сказал вставая дон Нуньес, — на будущей неделе я вам вручу сто сорок пять тысяч пиастров, за которые я вам ручался.
— Когда угодно, сеньор.
Дон Мигель почтительно проводил друга своего отца до входных дверей. Ни он, ни его гость, не предполагали, что вскоре имя уважаемого всеми старика попадет в список мучеников 1840 года.
Молодой человек в невеселом раздумье несколько раз прошелся по двору, затем поднял голову, провел рукой по лбу, как бы желая отогнать грустные мысли, и поспешил вернуться в свою комнату, где его ждал Тонильо.
— Скорее одеваться! — крикнул он.
Проворно переменив костюм, дон Мигель взял свой бумажник с тридцатью двумя листками с цифрой 24, запер его в бюро, красиво причесал волосы и бороду и надел перчатки.
— Вы не возьмете плащ?
— Нет.
— Прикажете вынуть из камзола то, что в нем есть?
— Нет, не нужно.
— А пистолеты?
— Не надо, подай мне только трость.
— Когда прикажете прийти за вами?
— Часов в одиннадцать приведи лошадь и захвати мое пончо.
— Прикажете мне вас сопровождать сегодня ночью?
— Да, ты поедешь со мной в Барракас, так помни же, к одиннадцати часам.
— У дома сеньоры доньи Авроры?
— А то где же, дурак! — воскликнул дон Мигель, раздосадованный тем, что его слуга мог подумать, что он проведет свое свободное время где-либо в другом месте, а не у доньи Авроры.
ГЛАВА XIX. Белая роза
В своем «Путешествии в Южную Америку», изданном в Лондоне в 1827 году, капитан Эндрюс говорит: «Тукуман — это обширный сад вселенной, по красоте и величественности своих видов». Все, чем только богата тропическая природа: прелесть романтических пейзажей, изысканная роскошь растительности — все это чудеснейшим образом воплотилось в природе провинции Тукуман, словно эта местность была избрана богами излюбленным убежищем для наслаждений, посреди всего пустынного пространства, раскинувшегося от Эстрехо до Боливии, и от Анд до Уругвая.
В этом цветущем саду, наполненном светом, цветами, птиц и пения — родилась донья Эрмоса.
Полковник Сайенс, отец Эрмосы, скончался неожиданно, когда ей было всего шесть лет. Ее мать, сестра матери дона Мигеля, гостила в ту пору в Буэнос-Айресе.
Донья Эрмоса росла веселой и беспечной. Когда ей минуло семнадцать лет, она, уступая просьбе матери, отдала свою руку сеньору де Салаберри, старинному другу семьи. В ту пору ее сердце еще не пробудилось, и на своего супруга она смотрела скорее как на друга и покровителя, а не мужа.
На долю доньи Эрмосы выпало много страданий.
Полковник Сайенс любил свою единственную дочь до обожания, но он умер, когда она была еще ребенком.
Сеньор де Салаберри любил ее отцовской любовью, любил ее как сестру, любил ее как муж, но он скончался через год после брака, то есть за восемнадцать месяцев до начала нашего рассказа.
У доньи Эрмосы оставалась на свете одна только привязанность — это было чувство к матери, чувство, заменявшее ей все другие. Но и мать скончалась у нее на руках три месяца спустя после кончины ее мужа.