Шрифт:
— Мигель! — вскричал дон Кандидо, хватая своего бывшего ученика за руку.
— Войдем же, мой дорогой учитель!
— Нет, выйдем, — возразил тот, стараясь удержать Мигеля под навесом.
Но молодой человек, слегка взяв его за руку, тихонько втолкнул в гостиную.
— Мигель!
— Знаете ли вы, сеньор, что звук вашего голоса и ваш взгляд пугают меня?
— Мигель, мы погибли!
— Пока еще нет!
— Но мы погибнем!
— Это возможно!
— Но чем ты вызвал то несчастное, бедственное, враждебное нам стечение обстоятельств, которые давят нас?
— Кто знает!
— Знаешь ли ты, что происходит?
— Нет!
— Твоя совесть не подсказывает тебе этого?
— Нет!
— Мигель!
— Сеньор, сегодня я в хорошем настроении, а вы, кажется, хотите, его испортить?
— В хорошем настроении! Кровавый клюв черной Парки 17 занесен над моей и твоей головами — вот что хуже всего!
— Это не может испортить моего настроения, чего нельзя сказать о вашей манере излагать мысли: вместо того чтобы просто и ясно сказать мне о том, что происходит, вы тратите по меньшей мере полчаса на разглагольствования, не правда ли?
17
Парки — в римской мифологии богини судьбы.
— Нет, слушай!
— Слушаю!
— Я буду быстр, порывист, стремителен в своей речи!
— Начинайте!
— Ты знаешь, что я частный секретарь министра, а теперь временного губернатора?
— Ну-с, хорошо!
— Я хожу туда каждое утро и переписываю то, что надо, прилагая большой труд, так как ты должен знать, что хороший почерк принадлежит только юности или, правильнее, людям лет тридцати, до этих лет пульс слишком беспокоен, а после слабеет зрение и пальцы делаются малоподвижными! Все это, по мнению некоторых, зависит от большей или меньшей скорости циркуляции крови, хотя, по моему мнению…
— Санта-Барбара! Не хотите ли вы прочесть мне целую лекцию?
— Я начну с самого начала!
— Хорошо.
— Я опишу…
— Еще лучше!
— Итак, сегодня утром…
И дон Кандидо пересказал дону Мигелю то, что произошло в кабинете министра, в монастыре и на берегу реки, употребив для этого добрых полчаса, более двухсот прилагательных и невообразимое число эпитетов.
Дон Мигель слушал, размышлял и составил себе план предстоящих ему действий с той быстротой соображения и расчета, какую мы знаем у него.
— Итак, рассказ о лунатизме немножко встревожил его? — спросил он у дона Кандидо.
— Страшно, сначала он был поражен, глядел нерешительно, растерянно, затем рассердился и…
— И смотрел попеременно на дона Фелипе и на вас?
— У него тогда был вид помешанного!
— Он боялся! Он зол и невежествен и, следовательно, легко поддается суеверию! — пробормотал про себя дон Мигель.
Что ты говоришь сквозь зубы, Мигель?
— Ничего, я — лунатик!
— Не правда ли, это ужасная вещь?
— Донья Марселина сказала вам, что падре Гаэте обедал у нее?
— Да!
— В котором часу?
— В три с половиной или в четыре часа!
— Теперь пять с четвертью! — сказал Мигель, смотря на свои часы.
— Он обедал вместе с племянницами доньи Марселины.
— Следовательно, он много пил! — проговорил про себя Мигель.
— Что ты говоришь? Ты что-то хочешь делать?
— Выйти из дому и поспешить! — отвечал Мигель, проходя в свою комнату, где он взял свои плащ и пистолеты.
Возвратившись в гостиную, он обратился к дону Кандидо:
— Идем, сеньор!
— Куда это?
— Туда, где мы можем освободиться от преследования кура Гаэте. Теперь не такое время, чтобы жить с врагами за спиной!
Но куда мы пойдем? Не на новую ли опасность?
— Идем, сеньор, идем! Сегодня ночью или завтра вы рискуете иметь дело с падре Гаэте или тремя-четырьмя его друзьями…
— Мигель!
— Тонильо, запри! Если кто-нибудь придет, я не принимаю, я занят!
Дав такое приказание своему верному слуге, дон Мигель закутался в свой плащ и в сопровождении дона Кандидо пошел по улице Победы, повернул к Барракаеу, затем на запад и, сделав еще несколько шагов, достиг площади Ресиденсии в тот момент, когда солнце уже садилось.
— Мигель, — сказал дон Кандидо меланхолическим тоном и дрожащим голосом, — мы приближаемся к улице Кочабамба.
— Конечно!
— Но если нас увидят в доме этой страшной женщины, которая, говорят, приносит трагедии…
— Тем лучше!
— Что это значит?
— То, что мы идем к ней!
— Я?
— Вы и я!
— Нет, нет! История не скажет, что там погиб дон Кандидо! — проговорил почтенный профессор, ударяя своей палкой по мостовой.
С этими словами он, сделав полуоборот направо, хотел уйти обратно той же дорогой, которой пришел.