— Ты так и не спросил меня, почему я согласилась стать женой Хью! — воскликнула Сибил, поворачиваясь к нему и забирая обеими руками его руки.

— Я знаю почему.

Сибил попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустная, жалкая.

— Тебя не было так долго...

— Я с самого начала не питал иллюзий насчет того, что ты дождешься меня, — сказал Рейн, ловя длинный серебристый завиток, упавший ей на лицо, и убирая его за спину.

То, что он сказал, было правдой. Он, конечно, надеялся, что его будут ждать, но никогда по-настоящему не верил в это. Честно говоря, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь верил в кого-нибудь или во что-нибудь.

— Ты была нареченной Хью и притом благородной леди, рожденной для того, чтобы стать графиней. Ну а я... я стоял на одной ступени с крепостным, даже ниже. Ублюдок, сын шлюхи. Нет, я не верил в то, что ты дождешься меня.

— Значит, ты ошибался, потому что я ждала — о, как я ждала! И я молилась. Я каждый день возносила Пресвятой Деве благодарственную молитву за то, что старый граф не торопил Хью с женитьбой. Он боялся, что, женившись, тот захочет поскорее все унаследовать. Но потом до Честера стали доходить слухи о том, как храбро ты сражаешься, как быстро завоевываешь себе славу и как стремительно движешься вверх. Ты добился рыцарских шпор, а потом начал побеждать на каждом турнире. Поначалу Хью смеялся и говорил, что тебе не дожить и до двадцати. Он так часто это повторял, так уверенно, что я подумала... я подумала... я решила выйти за него, потому что надеялась, что это тебя остановит, что ты перестанешь рисковать своей жизнью.

На лице Рейна выразилось удивление. Сибил прижала ладонь ко рту, как бы запоздало желая удержать вырвавшиеся слова.

— Знаю, — сказала она тихо, печально. — Я слишком поздно поняла, что ты делаешь это не для меня, а для себя самого. Я думала, что таким образом ты надеешься добиться меня, но ты добивался только славы, власти да денег. Ты продолжал бы рисковать жизнью независимо от того, что я сделаю, как поступлю. И так будет всегда.

«Нет, уже нет», — подумал Рейн. Он понял это во Франции, когда сражался особенно храбро именно потому, что отчаянно боялся погибнуть. Потому что теперь у него было ради чего жить.

— Рейн... — ладонь Сибил скользнула вверх по его руке, легла на плечо. — Я никогда не переставала любить тебя.

Эти слова должны были бы согреть его душу, но этого не случилось. Он вдруг понял (и понимание было болезненным, как удар копьем прямо в сердце), что их сказала совсем не та женщина. «Я люблю тебя...»

Арианна! Больше всего на свете он хотел услышать, как эти слова произносят губы Арианны.

Он посмотрел Сибил в лицо, увидел крохотные морщинки в уголках ее рта и россыпь веснушек на носу. И вдруг перед ним вновь предстала юная девушка, которая одна во всем мире любила его, которой — одной во всем мире — он был небезразличен. Он был в неоплатном долгу перед Сибил и не хотел причинять ей боль.

— Сибил, — начал он осторожно, легко погладив ее по щеке, — это все было много лет назад. Мы были тогда детьми,

— Ну и что! — крикнула она, помотав головой с такой силой, что слезы, собравшиеся в уголках глаз, брызнули во все стороны. — Я никогда не переставала любить тебя!

Рейн поднял взгляд к небу, где уже собирались поздние летние сумерки. Небо было мягкого, чуть туманного лавандового оттенка, оттенка ее глаз. Было время, когда он любил ее всем сердцем, хотя то была любовь мальчишки, а не взрослого мужчины. Но был ли он уверен, что от той любви ничего не осталось?

Он взял лицо Сибил за подбородок, приподнял и поцеловал в губы.

Они были по-прежнему нежными и податливыми, но Рейн не ощутил и тени прошлой страсти. Возможно, эта страсть всегда существовала только в его памяти...

Он услышал тихий шорох. Это могла быть птица, устраивающаяся в своем гнезде, это мог быть ветер, качнувший ветку. Но Рейн знал (трудно сказать как — может быть, шестым чувством), что это было. Он отпустил Сибил и медленно повернулся.

Арианна стояла на берегу рыбного прудка, на самой кромке воды, словно только что поднялась из ее темных глубин, затененных листьями кувшинок. Он вдруг вспомнил деву озера из любимой песни Талиазина. Она стояла не настолько близко, чтобы можно было видеть боль в ее глазах, но он почувствовал эту боль.

Она прижала ко рту сжатый кулак, словно хотела заглушить рыдание или крик, потом отвернулась и убежала.

— Арианна, открой эту чертову дверь!

— Убирайся к дьяволу, нормандец!

Рейн потер кулак, онемевший от долгого и безуспешного стука в дверь. Изъеденные жучком толстенные деревянные бруски были так хорошо промаслены и так тщательно обиты железом, что их не удалось даже раскачать. Он прикинул, не начать ли пинать дверь ногой, но отбросил эту идею и спустился по лестнице вниз, в главную залу.

То, что требовалось, удалось обнаружить без труда. Он висел на видном месте, над мечом и парой скрещенных копий на одной из внушительных колонн, поддерживающих высоченный потолок, — боевой топор с трехфутовой рукоятью. Широкое лезвие, выполненное раструбом и по форме напоминающее устье фанфары, не было наточено, но должно было сгодиться для того, что задумал Рейн.

Он прикинул топор на вес, перебросил из руки в руку, примеряясь к непривычному оружию, и губы его тронула мрачная усмешка. Строптивая девчонка должна усвоить раз и навсегда, что он не из тех, кто позволяет жене запираться в спальне, когда ей вожжа попадет под хвост! То, что это не их собственная спальня, значения не имеет, важно, чтобы она именно сейчас зарубила себе это на носу (Рейн инстинктивно чувствовал, что ему предстоит еще множество стычек с женой и немало открытий по поводу ее нелегкого характера).