Горло под его ладонью задвигалось, как если бы она пыталась что-то ответить. Потом Арианна просто закрыла глаза и молча покачала головой.

— Мне бы надо убить тебя... — прошептал он.

— Рейн!

Он оттолкнул ее и с силой ударил кулаком по столу.

— Я верил тебе, верил, понимаешь? Ты дала мне клятву верности, и я, как дурак, поверил тебе! Господи Иисусе, как я мог так глупо попасться! — Он засмеялся хриплым горьким смехом, похожим на скрежет ржавого железа. — Так бывает с каждым, кто думает не мозгами, а концом.

Арианна протянула руку, но отдернула, не коснувшись его.

— Прошу тебя, Рейн, прошу тебя! Что бы ни было между нами, мы знали радость в постели друг с другом. Если ты разрушишь это, не останется вообще ничего!

Он повернулся. Недавнее неистовство уступило место ледяному спокойствию. Он вдруг понял истинное положение вещей, и это неожиданное понимание изменило все. Та, кого он почему-то принял за соратника, за друга, была всего лица его рабой, имуществом, с которым можно делать все что угод но. Ее можно наказывать за непослушание, ее можно и нужо время от времени бить, чтобы знала свое место. Дело мужа — владеть женой, а не доверять ей.

— Вот тут ты права, — сказал он ровным, безжизненным голосом. — Ты возбуждаешь меня и готова раздвинуть ноги каждый раз, когда у меня зашевелится в штанах. Но это единственное, на что ты годишься, Арианна.

Он схватил ее за руку и потащил к кровати, грубо толкнув поверх покрывала. Некоторое время он стоял, глядя сверху вниз — на волосы, разметавшиеся поверх серого меха, такие густые, гладкие и блестящие; на приоткрытый трепещущий рот с полной нижней губой; на глаза, округа ляющиеся и темнеющие по мере того, как она стала догадываться о его намерении.

Потом она начала отползать на локтях, но Рейн улёгся сверху всей тяжестью, придавив ее к кровати. Он запустил пальцы ей в волосы и намотал их на кулак так, что на шее Арианны натянулись сухожилия. Он ждал сопротивления, но она замерла в полной неподвижности.

— Рейн...

Он заставил жену замолчать, буквально ударившись ртом о ее рот, так, что зубы скрипнули о зубы. Он не целовал ее, а кусал, обезумев от ярости и боли, обезумев от ненависти. Как он ненавидел ее! Но еще больше он ненавидел себя зато, что поверил ей, поверил опять после многих лет недоверия ко всем и всему. Разве он не знал с самого начала, что доверие ведет к удару ножом в спину?

Каким-то чудом Арианне удалось высвободить рот, и она крикнула, упираясь ладонями ему в грудь:

— Только не сейчас, Рейн! Не когда ты в ярости! Ты повредишь ребенку!

Ее крик протянулся в бесконечность, повторяясь и повторяясь, простираясь между ними и отделяя их еще дальше друг от друга, а когда он отзвучал, наступила тишина, показавшаяся мертвой. Рейн замер, по-прежнему держа в кулаке волосы Арианны и глядя в лицо, которое оставалось едва в дюйме от его лица. Он дышал тяжело и бурно, как дышит океан, в шторм пытающийся захлестнуть волнами самые высокие скалы. Горячее частое дыхание Арианны овевало его лицо. Губы ее были окровавлены от его укусов.

Рейн скатился с нее и распростерся на спине, упершись взглядом в дамасскую парчу балдахина. Арианна лежала очень тихо, и даже частое движение ее груди вверх и вниз было теперь бесшумным. Она плакала в ту минуту, когда давала ему ничего не стоящую клятву верности, но сейчас она не плакала.

— Ты беременна, — сказал он, наконец.

— Если не веришь мне, спроси Талиазина.

Ребенок! Сын! Внезапно Рейн понял все значение того, что только что узнал. На мгновение его переполнила радость... и тут же растаяла бесследно, стоило ему вспомнить о предательстве Арианны.

Он спустился с кровати так тяжело, что кожаные пружины застонали протяжно и жалобно, как живые. У самой двери он остановился и обернулся. Рука, сжимающая щеколду, дрожала крупной дрожью, но он прекратил это усилием воли.

— Будь ты проклята... — сказал он едва слышно, мертвым голосом. — И будь проклят я, доверчивый дурак.

Он хотел обернуться и бросить хоть один-единственный взгляд на жену, но понял, что не вынесет ее вида, поэтому поспешил выйти. Навстречу, наигрывая на своем круге, поднимался по лестнице Талиазин. При виде Рейна он широко улыбнулся и запел:

Прими меня, дева — и тело, и кровь, И сердце, в котором отныне любовь, Чтоб были мы вместе навек...

Рейн услышал собственный гневный рык, который против его воли вырвался из горла. Он выхватил крут из рук оруженосца и изо всех сил швырнул об стену. Изящная вещица разлетелась на куски, струны лопнули и завились спиралями со скрипучим болезненным звуком.

Талиазин в оцепенении уставился на валяющийся у ног разбитый инструмент, потом медленно поднял взгляд на каменную спину удаляющегося хозяина. Опустившись на колени, он бережно собрал обломки крута, поднялся и продолжал путь вверх по лестнице, к хозяйской спальне.