— Да нет, ничего… Привиделось во сне… — с облегчением пробормотал князь, откидываясь на смятую подушку.

— А-а… — протянул генерал, который все никак не мог устроиться и ворочался с боку на бок. — Я уж думал, что срочное… Спите, полковник, четвертый час ночи…

Александр снова смежил веки, но сон не шел. Вместо него в голову лезли всякие мысли…

Комендант Петропавловской крепости барон Корф встретил доставленного к нему Бежецкого словно родного, благо инструкции, данные ему в отношении данного арестанта, равно как и большинства остальных, особенной жесткости режима не предусматривали. Справедливо считая, что девять десятых из новых узников, многие из которых к тому же были весьма высокопоставленными еще несколько дней тому назад, под его заботливым крылышком долго не задержатся, а еще, возможно, и возвысятся, немец своими полномочиями не злоупотреблял. В отличие от тех редких образчиков человеческой породы, маниакально стремившихся к изменению всего на свете, с которыми комендант чаще всего имел дело ранее и место которым, по мнению Леопольда Антоновича, было отнюдь не в старинных казематах, а в уютных палатах с дверями без ручек и обитыми мягким войлоком стенами, новые постояльцы сплошь и рядом оказывались людьми образованными и приятными в общении, к тому же в подавляющем большинстве знакомыми по мирной жизни. Поэтому по возможности заселял ими барон не самые худшие камеры своих владений, выступая в не совсем обычном для себя амплуа радушного гостиничного портье.

После совсем поверхностного досмотра, не шедшего ни в какое сравнение с тем пристрастным, приберегаемым для обычных арестантов, полковник Бежецкий был препровожден в камеру, уже занимаемую его бывшим начальником и небезызвестным по прежней службе полковником Арцибашевым из «политического» отдела. Там он был радушно встречен гостеприимными «страдальцами», посвящен в последние тюремные новости и двумя голосами из двух возможных кооптирован в основанное двумя почтенными офицерами Корпуса тайное общество, целью своей ставившее жестоко отомстить по выходе на волю «этому рыжему выскочке».

За неимением других занятий сидельцы день-деньской резались в карты, дрыхли, грубейшим образом нарушая тюремный распорядок, или перемывали косточки знакомцам по прежней вольной жизни. Волей-неволей Бежецкому пришлось присоединиться: не просиживать же все дни в углу надутым букой. Он даже был несколько рад неожиданно свалившемуся на голову отдыху (кроме необременительного распорядка дня заключенные получали весьма приличную по тюремным нормам кормежку, включающую три раза в неделю даже вино, неплохое на вкус знатоков, хотя и не самых известных марок), а душу грызло только беспокойство за обезглавленный полк и особенно за юного Трубецкого, от которого можно было ожидать всего на свете.

«Не застрелился бы в самом деле мальчишка, — озабоченно думал Александр, тасуя в очередной раз уже изрядно потрепанную колоду карт. — Станется с него! Или других глупостей каких-нибудь не наделал… Собьет ведь с пути истинного его какой-нибудь Ладыженский…»

Мог ли тогда он догадываться, что мысли эти окажутся пророческими?..

Заговорщики собрались в одном из домов на окраине Ораниенбаума, принадлежавшем старинному другу графа Толстого художнику Аверьяну Николаевскому, творившему в модной несколько лет назад манере постреализма и неокубизма. Естественно, хозяин в планы господ офицеров посвящен не был, так как в данный момент находился в творческом вояже по землям Королевства Неаполитанского, а карт-бланш на использование своего загородного дома для любых (как он крайне легкомысленно полагал, амурных) надобностей даровал своему другу по телефонному звонку.

— Позвольте представить вам, господа, нашего нового друга и товарища поручика Трубецкого! Решил, понимаете, примкнуть к нашему движению не в силах переносить мерзость нынешнего бытия…

С такими словами Ладыженский ввел несколько робеющего молодого человека в круг людей, решительно намеревавшихся освободить Россию от злонамеренного деспота в лице ненавистного всем Бориса Лаврентьевича. Некоторые из них, кроме того, имели и более далеко идущие планы, но не особенно торопились посвящать в них остальных. Посмертная слава «героев Сенатской площади» не давала спокойно спать уже не одному поколению гвардейских офицеров…

— Уж не сынок ли вы, часом, поручик, — пробасил из своего угла, где возвышался подобно сторожевой башне щтаб-ротмистр Новосильцев — седовласый и эффектный кавалергард, самый старший из всех собравшихся здесь, — моего старого боевого приятеля, Николая Орестовича Трубецкого?

— Совершенно верно, господин штаб-ротмистр, — смущенно ответил Петенька, не знающий куда девать руки. — Вы не ошиблись…

— Тогда я, вслед за Ладыженским, готов замолвить словечко за нашего нового соратника, господа! — громогласно поручился за виденного им первый раз в жизни молодого человека офицер, к своим без малого пятидесяти годам так и не сумевший подняться по служебной лестнице выше штаб-ротмистра.

Дружески похлопываемый со всех сторон и приветствуемый собравшимися, пунцовый от смущения, поручик, пожимая по дороге множество протянутых рук, пробрался куда-то в задние ряды и затих там.

— Итак, господа, какова же на сегодняшний вечер будет тема нашего разговора? — подал со своего места голос капитан Семеновского полка Крестовский.

Естественно, тут же поднялся невообразимый гам. Каждый из офицеров, мнящий себя стратегом, предлагал свое, а перекрывал всех мощный бас Новосильцева, помогающего себе грохотом могучего кулака по столу:

— Сейчас же едем в Петербург, поднимаем свои полки и вперед на Зимний! Царицу — на трон! Рыжего — на…!

Послушав минут пять всю эту какофонию, содержащую так мало информации, что она воспринималась ухом просто как шум, Кирилл сокрушенно вздохнул, подергал ручку колокольчика и велел появившемуся тут же как чертик из табакерки услужливому лакею принести вина. Да, слишком уж похожим получалось это почти театральное действо на латиноамериканский прототип, прав был Саша, как всегда, прав…