— Но разве ваш дядя не поднял всех на ноги, не объявил розыск?

— Если вы имеете в виду полицию губернатора Азау, то эти жирные сурки и пальцем не пошевелят, чтобы разыскать гяура… Да-да, уважаемый Владимир, вы не ослышались: я ведь христианин, как и вы с вашим товарищем, — учтивый поклон в сторону слушавшего с открытым ртом Войцеха, едва различимого в полумраке, — А нас в Азау очень не любят… Даже евреи там пользуются большей поддержкой и благосклонностью, чем христиане. Мы, армяне, например, или греки. Нас терпят лишь благодаря огромным суммам взяток, ежегодно утекающих в бездонные карманы ханских чиновников. А золото не имеет ни национальности, ни вероисповедания…

— Но я собственными глазами видел европейцев, похоже пользующихся большим уважением среди мусульман! — вставил слово Пшимановский.

— Это были либо генуэзцы или венецианцы, либо немцы, — ответил Ашот. — Попробовали бы в Азау или Бахчисарае не уважать генуэзцев, которые владеют несколькими базами по всему побережью и держат в Черном море сразу два броненосных флота, а в Кафе, на полуострове, — целую армию с пушками и кавалерией! Ну а немцы есть немцы… С ними шутить еще опаснее…

— А поляки? — вскинулся снедаемый квасным патриотизмом Войцех, не обращая внимания на острый локоть Бекбулатова, вонзившийся ему в ребра. — А поляков здесь разве не уважают?

— Конечно, — заверил его, пряча улыбку, армянин. — Хотя до них далеко и вмешиваться в дела ханств они не станут… А вы бы хотели?

Поляк уже не хотел, запоздало вспомнив, что в Речи Посполитой его в лучшем случае ожидает каторга за дезертирство, а за пособничество врагу — вообще «пеньковый галстук»…

— Ладно, — подытожил Владимир. — Поскольку надеяться на помощь извне, похоже, не стоит, давайте думать, господа, о том, что мы можем предпринять для освобождения, собственными силами…

Солнце уже готовилось раскаленным багровым диском нырнуть в волны на западе, когда в дверь капитанской каюты почтительно, но требовательно поскреблись.

Фарук-ага только что оторвался от кальяна, раскуренного его верным слугой и наперсником немым Идрисом — чернокожим нубийцем, привезенным когда-то из-за верховий Нила, — и теперь пребывал в нирване, ласкаемый одновременно всеми гуриями рая. Конечно, в чеканном сосуде курился отнюдь не табак, а нечто более действенное, но умный и бывавший в переделках капитан старался не злоупотреблять зельем, отлично зная действие сладкого яда, которым долго и не без выгоды для себя торговал до того, как Аллах сподобил его заняться несколько менее рентабельной, но зато более безопасной коммерцией.

Первый стук в дверь он проигнорировал, справедливо решив, что, если причина для беспокойства невелика, посетитель сам уберется восвояси, а если важна — подождет. Увы, стук повторился, на этот раз чуть громче и чаше.

— Иди посмотри, в чем там дело, — приказал Фарук-ага Идрису, не открывая глаз. — Если ерунда какая — гони в шею!

Оказалось — не ерунда, хотя и не экстренный случай…

— Еще днем сдох один из невольников, — опасливо докладывал спустя минуту недовольному капитану Мустафа. — Хлипкий попался старикашка, хотя и из горцев… Я ведь предупреждал вас, уважаемый Фарук-ага, что не стоит совсем уж древних брать — не довезем, а вы все: «Трюм пустой, трюм пустой…»

— Короче! — рявкнул капитан, понимая, что упрек справедлив, но не собираясь признаваться в этом подчиненному.

— Требуют убрать его, — подобрался Мустафа, про себя проклявший свой длинный язык: не хватало еще ненароком разозлить обдолбанного хозяина — вон ведь ятаган на стенке висит наготове, а он всякими железяками махать бо-о-ольшой мастер… — Покойника то есть. Битый час уже стучат в крышку люка… Боимся, говорят, что чума у старого. Почернел, дескать, весь и вздулся… Грозят трюм поджечь, если не откроем.

— Чем это еще? — подозрительно сощурился Фарук-ага, в глазах которого Мустафа, несмотря на все усилия, все время коварно пытался раздвоиться, равно как окно, кресло и верный Идрис. — Чем поджечь-то? Ты ж клялся-божился, что лично всех до нитки обыскал?

Мустафа незаметно, от греха подальше, отодвинулся к двери и сокрушенно развел руками:

— Понятия не имею, господин. Но дымком из трюма явственно попахивает. Я слыхал, горцы могут огонь добыть просто так, потерев одну деревяшку о другую…

— Ох и потру я одну деревяшку о твою спину… Проваливай! — рявкнул капитан, откидываясь на подушки. — Пятерых матросов с ружьями к люку, и чуть что — пусть стреляют… По ногам, — сварливо добавил он, прикинув возможные убытки. — Хотя куда те в кандалах денутся… За борт сигать — верная смерть. Сами пусть и хоронят своего мертвяка. Груз только им выдай и шкертик какой-нибудь, а то не след покойнику по волнам болтаться… Выловит еще кто…

Он длинно, с рычанием, зевнул:

— Сходить что ли, самому проконтролировать?.. Ладно, сам справишься. Свободен!