— Художник! — в свою очередь воскликнул Филидор, поднимаясь на ноги. — Я восхищаюсь вашими полотнами, как, впрочем, и все граждане Франции. Боюсь, вы единственный в стране, кто помнит обо мне. Хотя когда-то моя музыка звучала в «Комеди Франсез» и «Опера комик», теперь я вынужден играть на показательных шахматных матчах, словно дрессированная обезьяна, чтобы прокормить себя и семью. При этом Робеспьер оказался так любезен, что выдал мне пропуск для того, чтобы уехать в Англию, где я смогу хорошо зарабатывать такого рода представлениями.

— Это как раз то самое дело, по которому я обращаюсь к нему, — произнес Давид, когда Робеспьер перестал изучать шахматную доску и встал. — Политическая ситуация в Париже теперь так обострилась. И эта чертова непрекращающаяся жара не способствует улучшению настроения наших бедных парижан. Именно эта взрывоопасная атмосфера и привела меня к мысли просить милости… Хотя я, конечно, прошу не для себя…

— Граждане всегда просят милости не для себя, а для кого-нибудь другого, — ледяным тоном перебил Робеспьер.

— Я прошу оказать услугу моим юным воспитанницам. — Тон Давида стал сухим. — Я уверен, Максимилиан, вы можете принять во внимание, что девушкам нежного возраста во Франции теперь небезопасно.

— Если бы вы действительно заботились об их благополучии, — презрительно фыркнул Робеспьер, глядя на Давида сверкающими зелеными глазами, — вы бы не разрешили епископу Отенскому повсюду сопровождать их.

— Простите, но я большой поклонник Мориса Талейрана, — вмешался Филидор. — Я предвижу, что когда-нибудь он будет признан величайшим политиком в истории Франции.

— Тоже мне предсказание, — сказал Робеспьер. — Ваше счастье, что вы зарабатываете себе на хлеб не пророчествами. Морис Талейран неделями пытался подкупить всех официальных лиц во Франции, чтобы те позволили ему отбыть в Англию, где он претендовал на пост дипломата. Он думает лишь о том, как спасти свою шкуру. Мой дорогой Давид, вся знать Франции рвется уехать, пока не явились пруссаки. Я посмотрю, что смогу сделать касательно ваших воспитанниц на сегодняшнем собрании комитета, но ничего не обещаю. Ваша просьба запоздала.

Давид тепло поблагодарил его, и Филидор предложил проводить художника, так как тоже собирался покинуть клуб. Пока они прокладывали себе дорогу через переполненное помещение, Филидор сказал:

— Попытайтесь понять, что Максимилиан Робеспьер отличается от нас с вами. Поскольку он холостяк, Максимилиан не представляет всей ответственности, которую возлагает на нас воспитание детей. Сколько лет вашим воспитанницам, Давид? Давно они на вашем попечении?

— Чуть больше двух лет. Прежде они были послушницами в аббатстве Монглан…

— Монглан? Вы сказали, Монглан? — переспросил Филидор, понизив голос. — Мой дорогой Давид, как шахматист, могу заверить вас, что знаю одну историю об аббатстве Монглан. Вы ее не слышали?

— Да-да…— пробормотал Давид, стараясь подавить раздражение. — Всю эту мистическую чушь. Шахмат Монглана не существует, и я удивляюсь, что вы верите в подобные вещи.

— Верю? — Филидор дотронулся до руки Давида, когда они остановились посреди раскаленной мостовой. — Мой друг, я совершенно точно знаю, что они существуют! Примерно сорок лет назад, должно быть еще до вашего рождения, я некоторое время жил при дворе Фридриха Великого в Пруссии. За время моего пребывания там я познакомился с двумя людьми, наделенными удивительной остротой мышления. Об одном из них, великом математике Леонарде Эйлере, вы еще услышите. Другой, великий по-своему, был престарелым родителем одного молодого придворного музыканта. Боюсь, этому старому гению было суждено почить в забвении. Никто в Европе не слышал о нем с тех пор. Однако музыка, исполненная им однажды по просьбе короля, была лучшей из всего, что мне доводилось слышать. Звали этого старика Иоганн Себастьян Бах.

— Никогда не слыхал этого имени, — покачал головой Давид. — Но при чем здесь Эйлер, этот музыкант и легендарные шахматы?

— Я расскажу вам, — улыбаясь, сказал Филидор, — если вы согласитесь представить меня вашим воспитанницам. Возможно, вместе мы проникнем в суть тайны, которую я пытался раскрыть всю жизнь!

Давид согласился, и великий шахматист пошел с ним вместе пешком по тихим безлюдным улицам вдоль Сены и через Королевский мост к студии Давида. Стояло полное безветрие, ни один листок на деревьях ни шелохнулся. Зной волнами поднимался от мостовой, и даже воды Сены, вдоль которой они шли, катились беззвучно. Они не могли даже предположить, что всего в двадцати кварталах, в сердце квартала францисканцев, жаждущая крови толпа снесла ворота Аббатской обители и Валентина оказалась в тюремном дворе.

Двое мужчин неспешно прогуливались в жарком безмолвии оканчивающегося дня. Филидор начал рассказывать свою историю…

В возрасте девятнадцати лет я уехал из Франции в Голландию, чтобы сопровождать одного чудо-ребенка с концертами. К сожалению, когда я приехал, оказалось, что девочка умерла от оспы. Я остался один в чужой стране, без денег и надежды их заработать. Чтобы не умереть с голоду, я принялся играть в кофейнях в шахматы.