— Разве я это сказал?

Хурин не слушал и не слышал.

— Ты растратил себя в алчности и злобе своей. И ныне ты пуст, ты — ничто, ты — беглый раб Валар, и цепь их ждет тебя!

— Ты хорошо вызубрил урок. Но это — не знание. Разве ты сам — не раб своей слепой веры? Я понимаю, ныне ты покинут всеми и цепляешься за свою детскую веру, как за соломинку. Но кому ты веришь? Кто из них поможет тебе? Где они ныне? Хурин, думай сам, открой же глаза!

— Последнее, что отвечу я тебе, раб Моргот, — это не чужое знание, это идет из моего сердца! Ты — не король Людей, и не будешь ты им, даже если покоришь Арду, даже если земля и небо будут под властью твоей! За Гранью Мира не сможешь ты преследовать их!

— Как не преследую и здесь. И Арта живет сама по себе. И за пределами мира — свои пути у всех, и неведомы они никому. Даже Единому. Даже мне — мой собственный путь…

— Ты лжешь! Лжец всегда, лжец во всем!

Мелькор на секунду потерял невозмутимость. Он схватил человека за плечо. Рука Валы была страшна — обожженная, из трещин в почерневшей коже выступила кровь. Лицо его на миг стало жутким.

— Слушай, ты, сын Галдора! Мне жаль тебя даже сейчас. И я не отступлю от своего, тем более после твоих слов, пусть даже это будет жестоко. Я заставлю тебя. Ты научишься думать сам — не верить слепо, видеть — своими глазами! Тогда увидишь, лгу ли я! Теперь я не отпущу тебя. Иди за мной!

Так и тянет добавить — я укажу тебе Путь!

«…Когда-то здесь страдал Маэдрос. Теперь — мой черед. Но, хвала Единому, Люди смертны. Я вынесу все… Ради чего… О чем, о чем я? Или, воистину, даже в мою душу проникли мысли Врага?»

— Ныне ты сам равен королям Арты. Вот твой трон, Хурин, сын Галдора. Будешь ныне ты всеведущ и всевидящ, как бог. Моими глазами тебе отныне смотреть, мой слух — твой слух. Вся боль Арты будет ведома тебе, как и мне. Ныне отступаю я от тех, кто близок тебе, и нет им защиты. Смотри же, помогут ли им эльфы и Валар. Смотри на деяния всех. Смотри и суди, Человек, и да не будет ничто скрыто от тебя…

— Почему? Зачем тебе нужен этот человек, Учитель? Он же враг тебе.

— Он слеп. Я хочу, чтобы он видел.

— Зачем? Что изменится от этого?

Вала несколько мгновений сидел молча.

— Хурин — величайший из людских владык. Он не только был в чести у Фингона и его отца, — мягкий голос слегка дрогнул на этом слове, — его с лаской принимал Тургон. Он слишком хорошо знает Элдар, их мысли — его мысли. Я же хочу, чтобы он узнал Элдар еще лучше — глядя глазами богов. Может; тогда он сумеет наконец увидеть Путь Людей. А там — пусть выберет сам. Величайший из Людей — Люди поверят ему… Не мне же, Врагу, верить…

— Если он захочет быть тем, кем ты ожидаешь.

— Я не жду, что он станет действовать по моему желанию, Эннот.

— Более того, прозрение может и сломать.

— Не надо, не говори так, я сам тысячу раз об этом думал! Если будет так, то проклятье падет на меня. Вы же сами и проклянете. Знаешь, было бы кому мне молиться — молил бы, чтобы он оказался настолько тверд сердцем, как говорят о нем.

— Может, пусть лучше уходит… да о чем я, уже поздно, Учитель.

— Да. Уже поздно, Эннот…

А зачем же тогда его мучить? Желал посмотреть, как этот человек не будет или будет ломаться под тяжестью той пытки, что ты измыслил ему? Он и оказался тверд. И не предал.

«И все видно, все — как на ладони. Даже Гондолин. Так что же — он все знает? Но почему не разит? Почему не уничтожит? Ведь у него хватит сил. Или — не хочет? Не хочет?! Или — замысел… Боги… Смертному не понять. Я не понимаю, я бы ударил. Значит, я не стал им, и Тургон мне дорог… Но почему так?.. Дориат в радужном тумане… Турин, сын мой, хоть ты не во власти Врага…»

Человек склонился перед черным троном.

— Владыка, будь милостив к рабам твоим! Разве мы не помогли тебе в битве, обратившись против врагов твоих? Мы разили их в спину, и враги бежали в страхе!

— И чего же хочешь ты? — холодно молвил Вала, глядя на угодливо согнувшегося в поклоне человека. Не столько он сам был ему противен, сколько воспоминание о другом, столь же угодливом… Только тот не был человеком. О брате Гортхауэра.

Ну, если уж так, то, почитай, все остальные — причем, им принятые — перед ним так на колени и падают, однако он же не думает о них с гадливостью… Видать, уже хватает рабов, с этими можно не особенно церемониться.

— Отдай нам земли альвов! Позволь — мы сами вырежем оставшихся!

— Не слишком ли высокую цену просишь за предательство? Нет, не жди. Только Дор-Ломин, где вы уже поселились, твой. Но знай: хоть ногой ступишь за пределы этой земли — тебе конец. Ты сам определил свою награду. Вон!

«Почему он его карает? Или и Врагу доступна справедливость? Нет, это все ложь, ложь! Конечно, как всегда, Враг взял плату и наградил — смертью… Турин, сын мой, помнишь ли обо мне…»

Ну не мог так думать Хурин! Дураку же понятно — хороша справедливость: отдать на разграбление земли, в которых только дети да женщины остались! Беззащитный народ Хурина! Хороша справедливость по отношению к этим, обреченным на смерть и рабство!