– Ты мне рот не затыкай! Веснушки в коробку ссыплю! В носу новые дырки просверлю!

Улита надвигалась на Корнелия, толкая его в грудь. Корнелий отступал, демонстративно зажимая уши. Лишь когда между ними вырос Эссиорх, ведьма согласилась успокоиться и, с видом полководца, одержавшего крупную победу, отправилась перевешивать свои шерстики ближе к костру.

В последние дни отношения Корнелия и Улиты постепенно обострялись, мало-помалу принимая гнилостные формы. Раза три Улита гонялась за курьером с рапирой, один раз скинула в реку и стала топить, всяких же брошенных на землю мисок можно было не считать. Это стало уже в порядке вещей.

Меф нередко размышлял: отчего так? Почему Корнелия Улита терпеть не может, а, допустим, Чимоданова переносит нормально, хотя вреда от него больше. В конце концов, не Корнелий вчера прожег ей палатку и не он покидал в костер все ее баллончики с лаками, устроив большой взрыв.

Под конец он пришел к выводу, что это не что иное, как ревность. Обычная ревность любящей женщины к мужской дружбе. Улита хочет обладать Эссиорхом всецело, ни с кем его не деля и не понимая, что существует другое чувство, ей не подконтрольное. Если бы Улита могла, она посадила бы Эссиорха в спичечную коробку и всюду носила бы с собой, изредка поднося коробку к уху и слушая, как он там скребется.

На четвертое утро Чимоданов, Ната и Мошкин упаковались быстрее остальных и, побросав в «Вуоксу» гермы, оттолкнулись от берега.

– Плывите! Мы догоним! – крикнул Эссиорх, только начинавший скатывать свой спальник.

Как обычно, он готовил всем завтрак, потом возился с котлами, с палаткой – и получалось, что он собирается всегда последним. Корнелий, помывший сегодня три ложки, и Улита, вытянувшая из земли четыре палаточных колышка, уже успели обвинить его, что он копается и всех задерживает.

Минут через тридцать «Свирь» и «Таймень» тоже были готовы. Меф, закончивший обжигать в костре консервные банки, чтобы они быстрее ржавели, залил угли и, вытолкнув «Свирь», ловко запрыгнул в нее животом. Даже ноги ухитрился не намочить, что получалось не всегда.

Сережа быстро несла их между притопленными деревьями, часто цеплявшими днище. Чем дальше – тем топляка становилось больше. Они плыли где-то совсем в лесной глуши, в низине. Река то сужалась, то расширялась, образуя тихие затоны. Пару раз случалось, что Сережа разветвлялась, и не сразу можно было понять, куда плыть. Истинное же русло было порой таким узким и заросшим, что не верилось, что здесь река, а не завязший в глине ручеек.

На дне байдарки хлюпала вода. Даф, наклонившись, мочила в Сереже разгоряченную ладонь. Желая ее развеселить, Меф незаметно сорвал кувшинку и накинул ей сзади на согретую солнцем спину. Даф вскрикнула и выбросила кувшинку в воду. Буслаев огорчился, что его подарок не оценен. По мужскому свойству видеть главное, но не замечать детали, он как-то не подумал, что кувшинка не только красивая, но и мокрая.

В полдень впереди послышались ровный шум воды и чьи-то крики, далеко разносившиеся по реке. Эссиорх посмотрел на карту.

– Ага! Петров мост! – сказал он.

– А орет кто? – спросил Меф, подгребая к «Таймени».

– Кажись, Вихрова, – сказала Улита.

– А почему она кричит? Нас видит и радуется? – предположил Корнелий.

– Это навряд ли!

– Почему навряд ли?

– Потому что она кричит: «Отстаньте от меня, уроды!» Конечно, не исключено, что под «уродами» она имеет в виду тех, кто покушается на чужие шерстики! В этом случае я с ней солидарна!

– Улита! – серьезно сказал Эссиорх. – Бери весло и греби! Болтать будешь потом!

Когда «Свирь» и «Таймень» вынесло из-за поворота, они увидели запруду и толстую трубу, лежавшую в воде и пропускавшую сквозь себя реку. За трубой, ниже по течению, торчали сваи старого моста. Слева к реке подходила разбитая дорога, у самой Сережи выложенная крупными плитами. На них валялась «Вуокса».

Рядом Меф заметил Мошкина. Тот отбивался легким байдарочным веслом сразу от трех парней. У одного был черенок от лопаты, у двух других – колья. Местные наседали крепко, честно и оружием своим размахивали с гэком и хрипом. Чувствовалось, что они сердиты и желания брать пленных не имеют. Выше, на подходившей к реке дороге, валялось три или четыре мотоцикла.

Единственным, кто в этой ситуации сохранял спокойствие, был, как ни странно, Мошкин. Меф глазам своим не верил. Обычно робкий Евгеша работал веслом как-то подчеркнуто небрежно. Но все равно к нему невозможно было приблизиться. Казалось, не Мошкин наносит удары, а весло само, под своей тяжестью прокручивается и бьет. Евгеша же имел удивленный вид: и что это вокруг меня мелькает? Что от меня, такого задумчивого, хотят все эти странные люди? Даже когда острый край его весла перерубил одному из парней кол у самых его пальцев, Мошкин, казалось, крайне этому удивился.