Тухломон торопливо закивал, избрав золотую середину между ответом и не-ответом.

– По счастливейшей случайности некто Чимоданов не так давно сглупил и оживил прекрасную мавку, которую светлые прикончили в позапрошлом году. Чудный маленький разложенец, тупой и жадный. Пока что слаб, но это временно. Ты, Тухломон, доставишь его к валькирии-одиночке. Убедишься, что мавка укусила ее, и переправишь к Дафне.

Тухломон испугался. Ему пришло вдруг на ум, что даже случайное прикосновение копья валькирии превратит его в ничто. Да и с Мефодием лучше не шутить. После истории с флейтой Тухломон старался попадаться ему на глаза как можно реже.

– Почему бы вам не послать стража? Я так жалок, так ничтожен! Уверен: любой настоящий герой справится с заданием лучше! Хотя бы этот храбрец, который испачкал о мою грязную голову свои новые сапожки! – залебезил Тухломон, обрушиваясь на колени так стремительно, будто ему подсекли ноги бензопилой.

Лигул нахмурился.

– Страж слишком заметен. Валькирия или Дафна могут что-то заподозрить. Другое дело комиссионер. Такой дряни везде полно… Убирайся! Как и где найти мавку, тебе сообщат!.. – сказал он и вновь уткнулся в тетрадь.

Зеркало погасло. Гервег открыл дверцу и вышвырнул Тухломона из микроавтобуса. Счесав об асфальт треть носа, комиссионер окончательно убедился, что аудиенция подошла к концу. Тухломон расшаркался, поцеловал микроавтобус в выхлопную трубу и заковылял искать местечко, где можно привести себя в порядок.

– Мы с тобой еще поговорим, мерзкий Гервег! Ты будешь висеть на волоске над огнедышащей пропастью Тартара и молить о пощаде, а у меня в руке чисто случайно окажутся ножнички! – бормотал комиссионер, один раз и навеки занося Гервега в список своих врагов.

Список был мысленный, но довольно пространный и содержал почти всех стражей, с которыми Тухломоша когда-либо имел дело.

Тем временем в беспредельной глубине Тартара Лигул стоял перед погасшим зеркалом. Теперь зеркало не отражало ничего, кроме его сути. Пористый, не лишенный благородства нос горбуна расширился, изменил форму и натянул кожу. Проступило подернутое шерстистым пушком рыльце – мнущееся, как у принюхивающегося к помоям кабанчика.

– 31 июля будет прекрасный летний день! День пройдет. Наступит вечер. Прекрасный летний вечер 31 июля… – произнес Лигул нечто совсем непонятное и засмеялся.

Смех его походил на бульканье воды в бутылке, которую пытаются промыть, заткнув горлышко пальцем.

Ни один москвич никогда не сознается, что бывает на Красной площади. Единственный способ доказать это – скрытая съемка, и то москвич будет утверждать, что это видеомонтаж. Почти с такой же убежденностью жители приморских городов клянутся, что уже сто лет не были на пляже, а в море окунались последний раз семь лет назад, спасая дальнюю родственницу, когда эта наивная чукотская девушка, засмотревшись на капитана дальнего плавания, сорвалась с причала. По этой же причине сапожник ходит без сапог, а столяр сидит на работе на ящиках. Это своего рода гордость – презирать то, что рядом и под рукой.

Из этого правила есть только одно исключение: стражи света и хранители. И тем и другим Эдем необходим как воздух. Никто из них никогда не скажет, что был в Эдеме сорок лет назад и то по просьбе племянника, крайне рассеянного типа, который, не покажи ему дорогу в Эдемский сад, наверняка заблудился бы и забрел в Тартар.

При этом стражи живут в Эдеме постоянно, хранители же, существуя по большей части в Прозрачных Сферах, относятся к Эдему трепетно, как влюбленные провинциалы, когда-то жившие (учившиеся, работавшие) здесь.

Эссиорх, самый неудачливый хранитель из Прозрачных Сфер, не был исключением из правила. Всякий раз, когда ему случалось бывать в Эдеме, он в первую минуту ощущал себя подобно человеку, который, окоченев на морозе так, что все мысли смерзлись в одну, вошел в тепло и теперь, счастливо улыбаясь и мало что соображая, стоит на пороге. Другое дело, что и тепла бывает порой слишком много и вновь начинает неудержимо тянуть во внешний мир, однако это ощущение наступает далеко не сразу. Несколько дней блаженного покоя и умиротворенности обеспечены.

Дни в Эдеме тянутся долго, хотя и пролетают мгновенно. Время не имеет над Эдемом особенной власти. Здесь как нигде понимают, что время – категория служебная и нужна лишь для линейной организации существования предметов в пространстве. Говоря проще – чтобы вчерашнее некислое молоко стыковалось с сегодняшним кислым, а вчерашний безбашенный студент с сегодняшним лысым занудой.

Свойство же Эдема таково, что время тут идет навстречу каждому. Если расслабиться, сто лет пролетят как один день, однако, когда необходимо, и секунда может тянуться десятилетие. Эту особенность здешнего времени часто используют влюбленные, которым вечно не хватает этой самой секунды.