— Боже! Кто бы это мог быть?

Холли тоже вскочила.

— Джолли, наверно, — прошептала она.

Вэл сжал кулаки и собрал всю свою решимость.

— Отлично! — сказал он. — Мне теперь все равно, раз мы помолвлены.

И он большими шагами подошёл к портьерам и раздвинул их. В холле у камина стоял Джолли, с явной нарочитостью повернувшись к ним спиной. Вэл сделал к нему несколько шагов. Джолли обернулся.

— Прошу прощения за то, что я нечаянно слышал, — сказал он.

Вэл, сколько бы ни старался, не мог преодолеть своего невольного восхищения им в эту минуту: лицо Джолли было ясно, голос спокоен, он держался с необыкновенным достоинством, словно повинуясь какому-то принципу.

— Что ж! — сказал Вэл отрывисто. — Вас это не касается.

— О! — сказал Джолли. — Идёмте-ка сюда, — и он пошёл через холл.

Вэл последовал за ним. У дверей кабинета он почувствовал, как кто-то тронул его за руку; голос Холли сказал:

— Я тоже иду.

— Нет, — сказал Джолли.

— Да, — сказала Холли.

Джолли отворил дверь, и они все трое вошли в комнату. Войдя, они стали треугольником на трех углах потёртого турецкого ковра, держась неестественно прямо, не глядя друг на друга и абсолютно неспособные усмотреть хоть что-либо комичное в этом положении.

Вэл первый прервал молчание:

— Мы с Холли обручились.

Джолли отступив на шаг и прислонился к притолоке стеклянной двери.

— Это наш дом, — сказал он, — и я не собираюсь оскорблять вас здесь Но отца сейчас нет. И сестра оставлена на моё попечение. Вы воспользовались этим.

— Я вовсе не имел этого в виду, — заносчиво сказал Вэл.

— А я думаю, что имели, — сказал Джолли. — Если бы вы этого не имели в виду, вы бы поговорили со мной или подождали бы, пока вернётся мой отец.

— Тут были причины, — сказал Вэл.

— Какие причины?

— Касающиеся моей семьи. Я только что рассказал ей, я хотел, чтобы она знала все прежде, чем это произойдёт.

Джолли вдруг как-то сразу несколько утратил своё великолепное достоинство.

— Вы дети, — сказал он, — и вы это сами знаете.

— Я не ребёнок, — сказал Вэл.

— Вы именно ребёнок — вам ещё нет двадцати.

— Вот как, а вам сколько?

— Мне двадцать, — сказал Джолли.

— Только что исполнилось; во всяком случае, я такой же мужчина, как вы.

Лицо Джолли вспыхнуло, потом омрачилось. В нём, очевидно, происходила какая-то борьба; Вэл и Холли смотрели на него с изумлением — так заметна была эта борьба; они даже слышали, как он тяжело дышит. Потом лицо его прояснилось и приобрело выражение какой-то странной решимости.

— Мы это сейчас увидим, — сказал он. — Я вызываю вас сделать то же, что собираюсь сделать я.

— Вы меня вызываете?

Джолли улыбнулся.

— Да, — сказал он, — и я отлично знаю, что вы этого не сделаете.

Вэла вдруг кольнуло какое-то дурное предчувствие; это была игра вслепую.

— Я не забыл ни того, что вы любитель затевать драки, — медленно сказал Джолли, — и, по-моему, вы только на это и способны, — ни того, что вы назвали меня бурофилом.

Сквозь своё собственное прерывистое, дыхание Вэл услышал какой-то сдавленный вздох, увидел чуть выдвинувшееся вперёд лицо Холли, бледное, с огромными глазами.

— Да, — продолжал Джолли с какой-то странной улыбкой, — мы это сейчас увидим. Я иду добровольцем в имперскую кавалерию и вызываю вас сделать то же самое, мистер Вэл Дарти.

Голова Вэла непроизвольно метнулась назад. Словно его кто-то ударил по лбу — так неожиданно, невероятно, так чудовищно обрушивалось это на его мечты, и он поднял на Холли глаза, которые вдруг стали как-то трогательно растерянными.

— Сядьте! — сказал Джолли. — Не торопитесь. Подумайте хорошенько.

И сам он сел на ручку дедушкиного кресла.

Вэл не двинулся с места. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы брюк — дрожащие, стиснутые в кулаки руки. Сознание неотвратимого ужаса предстоявшего ему решения, как бы он ни поступил, стучало в его мозгу дробным стуком, как рассерженный почтальон. Если он не примет этого вызова, он будет опозорен в глазах Холли и в глазах своего врага — этого грубияна, её брата. Если же он примет его — ах! тогда прощай все: её лицо, её глаза, её волосы, её поцелуи, которые только что начались!

— Не торопитесь, — снова сказал Джолди. — Я не хочу быть несправедливым.

И они оба посмотрели на Холли. Она стояла, прислонившись к книжным полкам, которые доходили до потолка; её тёмная головка прижалась к Гиббоновой «Римской империи», её глаза сострадательно, в мучительном ожидании, были устремлены на Вэла. И его, хоть он и не отличался большой проницательностью, вдруг словно осенило. Она будет гордиться своим братом, его врагом! А за него ей будет стыдно! Руки его, точно на пружинах, выскочили из карманов.