Через некоторое время она почувствовала, что опускается вниз. Кисель скользил по ее лицу, но дышать совсем не мешал, словно она стала рыбой или кем-то еще, кто дышит жабрами. Движение ее все ускорялось и ускорялось, и, чем быстрее она опускалась, тем более ощутимо давил на нее кисель. Под конец давление стало совсем уж невыносимым и даже болезненным. Это было ужасно неприятно. Всю жизнь Машка боялась застрять где-нибудь и задохнуться. Именно по этой причине, а вовсе не из-за брезгливости, она никогда не спускалась в канализацию, не ходила с диггерами и спелеологами, хотя ей интересно было бы посмотреть на все эти загадочные катакомбы. Машка поморщилась и резко дернулась вперед. Послышался хлопок, и она вылетела из киселя, как пробка из бутылки шампанского. Короткий полет оглушил ее — раньше она никогда не летала так быстро. И вообще не летала, только во сне.

Она пришла в себя спустя несколько минут на жестком, очень колючем ковре в маленькой, плохо освещенной комнате. Кроме ковра здесь была пустая вешалка, а прямо у ее ржавых ножек стояла здоровенная ваза, похожая на китайскую. Судя по тому, что из горлышка вазы торчал веник, использовали ее здесь в качестве мусорной корзины. Машка фыркнула неодобрительно и отвела глаза. У противоположной стены, скрестив ноги по-турецки, на полу сидел синекожий мужик, чем-то показавшийся ей знакомым. На шее у него висело ожерелье из крупных экзотических цветов, распространяющих сладкий, тяжелый запах. Но Машка никак не могла вспомнить, где же она видела его раньше: то ли в музее, то ли во сне, потому как в реальности синекожих мужиков не существует вовсе.

— И опять все не в порядке, — укоризненно сказал он. — Как только я начинаю заниматься какими-то своими делами, ты непременно попадаешь в переделку! Так дело не пойдет.

— Куда не пойдет? — тупо переспросила Машка. — Какое дело?

— Важное! — отрезал синелицый.

Сейчас он показался Машке ужасно похожим на лошадь. Честное слово, если бы он был не синим, а красным, Машка приняла бы его за лошадь. Эта мысль рассмешила ее. В голове от нее стало щекотно. В самом деле, как это синий человек может быть похож на красную лошадь?

— Это не смешно, — заметил мужик. — Надо что-то решать.

— Решайте, — великодушно предложила Машка. Ей было все равно, и многопудовая, болезненная сонливость не исчезала. Думать было тяжко.

— Спасибо, — язвительно поблагодарил мужик. — Скажи мне только, почему ты непременно выбираешь самые неприятные и опасные места для своих приключений? И почему ты никогда не слушаешь голоса своего сердца?

— Потому что у меня сердце не говорящее! — буркнула Машка. — У него встроенных динамиков нету.

— Это очень плохо, — серьезно заметил синий.

— Да что вы говорите? — нарочито глупо удивилась Машка и тут же вспомнила, отчего она так сильно устала. — Лучше бы грохнули этого безмозглого уффкающего покойника, чем меня пилить! Пилить-то все горазды.

— Его звали Шуффа Раваль, — задумчиво сказал синий мужик. — Он был одним из лучших подопечных Херона — черный маг, непревзойденный шпион и убийца. Он не захотел быть мертвым и бежал из застенков потустороннего мира. Что же, я его хорошо понимаю. Владения Херона не назовешь особенно уютным местом.

— Это что, ад? — удивилась Машка.

— Ни в коей мере, — возразил ее собеседник. — Просто Херон считает ниже своего достоинства заниматься обустройством и ремонтом. Он полагает, что это женская работа, равно как и уборка. Но у Владыки смерти нет женской ипостаси — он не способен ужиться даже с самим собой. У Херона довольно тяжелый характер, и он невероятно ленив.

— Так вот почему у него храм такой грязный и неуютный, — догадалась Машка, в голове которой начало проясняться. Скорее мерзкие, чем романтические, неясные обрывки воспоминаний стали складываться в смутную, но совершенно точно неприглядную цельную картину.

— Храмом должны заниматься жрецы, а не могущественный Владыка. Я, к примеру, в своих храмах практически не появляюсь, но мои жрецы поддерживают их в должном виде, — отозвался мужик, неожиданно оказавшийся еще и богом. По крайней мере, Машка не знала больше никого, кому бы воздвигали храмы. — А впрочем, ты права, каков бог, таков и священный пирог.

— При чем тут пирог? — не поняла Машка.

— Это традиция, — объяснил мужик. — Каждому божеству в определенный день жертвуют особенный пирог, сотворенный руками всех его последователей и подопечных. Каждому богу — свой пирог, отличающийся от остальных. Потому у нас так говорят.

Машка кивнула.

— Понятно.

— Ладно, — внезапно решил синелицый, — я придумал. Я научу тебя слушаться своего внутреннего голоса и слышать предупреждения своего сердца. Это должно помочь, ведь сердце у тебя не какое-нибудь, а самое лучшее. Мудрое у тебя сердце.

— Хм, а мама говорила — слабое, — вполголоса пробормотала Машка.

Собеседник ее не обратил внимания на эту фразу, а может, ему просто удобнее было сделать вид, что он не расслышал, что там Машка бормочет. Он проделал какой-то сложный пасс руками, и у Машки закружилась голова. Некоторое время она еще пыталась устоять на ногах, потом рухнула и потеряла сознание.