Шрифт:
— Как! — сказала она с удивлением. — Вы приехали в такую позднюю пору?
— Моя милая, — отвечал Рокамболь, — возьми перо и пиши, но как можно лучше.
— Это зачем?
— Пиши под мою диктовку то, что я буду тебе сейчас диктовать; оно должно быть непременно одинакового почерка с теми, которые ты уже писала Роллану.
— Отлично, — ответила Ребекка и села к столу, а Рокамболь стал диктовать ей.
На следующее утро Роллан де Клэ встал довольно рано и в особенно веселом расположении духа.
У изголовья его сидел Октав, куря сигару и читая газеты.
— Э-ге! — заметил мальчуган. — Ты теперь уподобляешься Франциску I, когда он спал на пушечном лафете накануне Мариньянской битвы…
— Ты находишь?..
— Еще бы… ты по меньшей мере рыцарь, если уж не король; и никогда в душе рыцаря не царствовало такое безмятежное спокойствие перед битвою.
— Что ты тут говоришь о битвах?
— Как, ты не боишься?
— Чего?
— Графа Артова.
Роллан презрительно пожал плечами. — Во-первых, мой любезный, — сказал он, — я не вижу, почему я должен бояться графа Артова.
— Но ведь… рано или поздно… он все узнает.
— Очень немудрено…
— И вызовет тебя на дуэль.
— Ну так что же! Пусть вызывает!
— Говорят, он страшный человек…
— Все мужчины одинаковы.
— Но ведь он уже убил не одного из своих противников…
— А теперь я убью его, и это будет гораздо оригинальнее и лучше.
— Ты очень мил.
— Ах, милейший, — заметил Роллан с энтузиазмом, — какая это женщина, какой ангел, вчера она ездила к сестре и хотя боялась, что ее муж успеет воротиться, а все-таки заехала ко мне…
В эту минуту позвонили.
— Что, если это сам граф Артов, — подумал Октав. Но его предположение не оправдалось.
Камердинер подал Роллану на подносе письмо.
— От нее! — заметил Роллан вполголоса и, взяв письмо, распечатал его и прочел:
«Мой возлюбленный Роллан!
Пишу к тебе в три часа ночи, пока спит мой тиран и все, меня окружающее.
О, мой небесный ангел, над нашими головами бушует буря, и судьба завидует нашему счастью…»
— О-го, нет ли каких-нибудь новостей? — подумал Роллан.
«Вчера я поступила очень неосторожно, написав тебе собственноручно… безумная я, безумная, ты сказал мне, что сжег мое письмо, но ты не сжег конверта, и он попал в руки графа… муж узнал мой почерк. Он приехал вне себя домой от ярости, когда я только что успела воротиться от тебя… О, я думала, что он убьет меня… однако же у меня достало духу солгать, отпереться от всего, сослаться на случайность, что женские почерки бывают иногда похожи друг на друга…
Наконец он поверил мне, но потребовал от меня, чтобы я написала тебе приглашение на завтрашний вечер к чаю.
Он намерен подсматривать, следить за нами…
Роллан, друг мой, будь же тверд, показывай ко мне равнодушие, как будто ты никогда и не видал меня. Я же со своей стороны клянусь, что моя наивность, осторожность и холодность будут больше чем великолепны. О, мы будем спасены, если ты только будешь столь же тверд, как и я…
Прощай, до завтра… или нет, завтра я буду для тебя чужою, совершенно чужою, — но это только до первого удобного случая, когда мы будем иметь возможность остаться с тобой наедине…
Прощай, я люблю тебя…»
Письмо, разумеется, было без подписи. Роллан, как самый отвратительный фат, подал его Октаву.
— Честное слово, — проговорил Октав, — я охотно отдал бы мисс Элен — мою ирландскую кобылу — за то, чтобы быть завтра вечером у графа Артова. Мне, по правде сказать, очень любопытно знать, как ты будешь вести себя там.
Раздался еще звонок, и камердинер вошел снова с другим письмом.
Оно было запечатано печатью с гербом графа Артова и написано рукою Баккара.
— Какая, право, досада, — заметил опять Октав, — что я не знаком с графом… мне так хочется посмотреть.
Ровно в девять часов вечера виконт д'Асмолль и маркиз де Шамери выехали из Вернэльской улицы в отель графа Артова.
— Откровенно говоря, милый Альберт, —сказал Фабьен дорогою, —если бы я не боялся возбудить подозрения бедного графа, я ни за что бы не поехал к нему и, конечно бы, сослался на мигрень нашей дорогой Бланш.
— Отчего это? — спросил наивно Рокамболь.
— Да очень просто — ехать к графу для меня теперь истинное наказание, а целовать руку его жены — одно постыдное лицемерие.
— Следовательно, по-твоему, не следует никуда и ездить?
— О, ты и не думаешь, как я глубоко верил раскаянию этой женщины, как веровал в нее, как чтил эту высокую добродетель, отделившуюся от грязи, как отделяется алмаз от углерода, и что же, через десять минут мне придется стать с ней лицом к лицу и смотреть на ее раскаявшееся лицо и при этом думать: «Эта женщина — воплощенная ложь!»
— Граф — человек безукоризненный во всех отношениях, — проговорил Рокамболь, — и его жена, вероятно, сумасшедшая, если не любит его…